Ольга Пашинина: «На самом деле звук не совсем такой, каким мы его слышим»

Наша собеседница — музыковед, кандидат искусствоведения, специалист в области психоакустики, преподаватель направления саунд-арт и саунд-дизайн Высшей школы экономики, доцент кафедры звукорежиссуры Московского государственного института культуры, координатор Международной премии в области звукозаписи академической музыки «Чистый звук» Ольга Пашинина.

— Ольга Владимировна, вы преподаете в ВШЭ необычную дисциплину «Психоакустика», что она из себя представляет?

— Это наука о том, как мы воспринимаем звук и как он воздействует на человека. Сразу оговорюсь, что речь идет только о людях. О том, как слышат животные и как воздействует звук на них, занимается другая наука — биоакустика.

Мы же изучаем устройство звуковой системы человека, которая состоит из двух отделов: периферического — это наше ухо, и центрального отдела – это слуховые отделы головного мозга. Именно последние обрабатывают звуковую информацию. Надо сказать, что наш мозг немного изменяет, искажает ее, то есть на самом деле звук не совсем такой, каким мы его слышим.

— Очень интересно. Выходит, что каждый человек немножко по-своему звук воспринимает?

— Разумеется. В целом мы неодинаково слышим громкость на разных высотах и частотах. На очень низких или очень высоких звук будет казаться нам тише, чем есть на самом деле. Ведь мы не говорим и не поем на них, они не несут сложной вербальной информации. А вот средний диапазон, с которым связана речь, человек слышит почти так, как есть по громкости. Область же высоких частот от 1500 до 5000 герц мы слышим громче, чем есть на самом деле, потому что именно здесь находятся форманты — усиленные частотные полосы в спектре звука, связанные с распознаванием звуков речи. Существует и такой феномен, как комбинационные тоны, — когда, к примеру, звучат два тона, а мы слышим три. Третий тон образуется в нашей слуховой системе, в реальности его нет.



— Есть ли какие-то отличия между тем, как слышат животные и люди?

— Да. В первую очередь это частотный диапазон. У человека слух достаточно сильно ограничен и по частоте, и по громкости. Мы слышим звуки от 16 до 20 000 герц. Животные могут распознавать гораздо более высокие звуки, кошки, к примеру, слышат примерно до 70 000 герц. Естественно, они слышат и более тихие звуки, чем мы. Зато человек здорово преобразует объективную звуковую реальность. Частота, о которой мы с вами говорим, — это скорость колебания звучащего тела, а в голове у человека она превращается в пространство. Наш мозг кодирует ее как высокий, средний или низкий звук. Возникает некая пространственная шкала, образ пространства, хотя реально его нет, есть только скорость колебания звучащего тела.

— Если говорить о пространстве, то связана ли архитектура и акустика?

— Самым непосредственным образом. Рождаясь, звук начинает распространяться в виде звуковых волн. Струна, например, арфы отклоняется от точки равновесия и подталкивает частицы воздуха, они толкают другие. Запускается цепная реакция, частицы передают энергию звучания барабанной перепонке. Акустические волны, распространяясь, скажем, в помещении, начинают взаимодействовать со стенами, предметами, которые находятся в этом пространстве. Возникает целый ряд отражений. Их можно погасить — создать звукопоглощающую поверхность. Можно, наоборот, сделать отражающие поверхности. Тогда звук будет «жить» во времени дольше. Архитектурное пространство можно устраивать самым различным образом для того, чтобы моделировать жизнь звука в них. Самое интересное, наверное, — это храмовая архитектура.

— Почему?

— Некоторые храмы имеют уникальную архитектонику. Куполообразную — в православных церквях, или стрелообразную — в некоторых католических храмах. По простому закону «угол падения равен углу отражения» можно рассчитать, как будут распространяться звуковые волны. Учитывая большое количество законов физики звука в сочетании с законами психоакустики, можно, к примеру, сформировать фантомный источник звука. Мы встречали такую акустику в некоторых куполообразных православных церквях в России и католических храмах Европы. Они построены так, чтобы отражения песнопений клироса — церковного хора — как бы собирались в одну точку над головами прихожан. Создается иллюзия, что источник звука не рядом с тобой, а над головой. Кажется, что поют не люди, а ангелы.

— Влияет ли звук на психологическое состояние человека?

— Да, влияет. Здесь уже речь идет о психологии звукового восприятия. Я ее тоже отношу к области психоакустики, хотя изначально она ей не принадлежала. Начнем с того, что слуховые зоны головного мозга, расположенные в височной области, тесно граничат с зонами, которые связаны с эмоциональной обработкой сигналов внешнего мира. Поэтому любой звук автоматически будет вызывать эмоциональную реакцию. Каждый профессионал в музыкальной сфере понимает, что делает его произведение с психикой слушателя. Любая песня, даже попсовая, раскрывает психический мир человека. Поэтому такие произведения важны, мы ведь часто в силу напряженного ритма жизни бываем психически зажаты, а музыка помогает раскрыться, почувствовать, оживить душевную сферу.



— А академическая музыка?

— Это музыка другого плана, она более серьезная. В нее композиторы закладывают более глубокие идеи. Академическая музыка не предназначена только раскрывать или развлекать человека, она, наоборот, его углубляет и сосредотачивает. Есть еще один тип музыки — религиозный, культовый. Он не только сосредотачивает, а еще немножечко поднимает ввысь. Обращает человека внутрь себя и в то же время помогает поднять внутренний взор к небу.

— Получается, что молитвы влияют на эмоциональное состояние человека. Имеет ли значение, на каком языке они звучат: церковнославянском или русском?

— Понимаете, в любой религии есть священный язык. В Индии это санскрит, в повседневной жизни он не используется, в повседневной жизни люди используют разговорный язык, так называемый пракрит. У католиков есть латынь. Это мертвый язык, но он используется в богослужении. В русском православии священный язык — церковнославянский. Он всегда был «приподнят» над реальностью. У него своя лексика, свое построение фраз и своя ритмика. А ритм очень важен для психики. Именно стихотворные и ритмизированные фразы воздействуют на человека гораздо сильнее, чем прозаические. Поэтому тут много факторов. Когда переводятся молитвы на русский язык, они опрощаются, теряется некая духовная составляющая.

— Правда ли, что музыкальное образование уникально развивает мозг?

— Это действительно так. Чтобы не быть голословной, скажу, что на конференции, которая прошла в рамках симпозиума «Индустрия звукозаписи академической музыки», один из докладчиков — директор Московской средней специальной музыкальной школы имени Гнесиных Михаил Хохлов приводил в докладе «Музыка и мозг» результаты научных исследований. Они подтверждают ваши слова о развитии мозга при занятии музыкой. Это очень интересная и важная тема, которой я тоже уделяю много внимания; сейчас пишу книгу «Развитие слуха детей от рождения до года», где рассказываю, как могут родители в простом повседневном общении и детских играх развить музыкальный слух ребенка.

— Чем объясняется такой эффект от занятий музыкой?

— Когда человек профессионально поет или играет на инструменте, а именно это дает сногсшибательный эффект, мозг работает гораздо интенсивнее, чем при любой другой деятельности. Сознание обрабатывает высокие и низкие звуки, преобразует их в пространственную шкалу. Одновременно удерживается внимание на времени, ведь в музыке оно имеет большое значение. Надо контролировать и характер звукоизвлечения, как музыкант берет звук. Отслеживает мозг и громкость производимых звуков. И при этом еще и осмысливает целостную драматургию произведения. Можно насчитать 8–10 таких параметров, которые музыкант одновременно удерживает в своей голове. Это очень сложно. Знаете, часто отдают детей в музшколу не для того, чтобы они стали музыкантами, а для того, чтобы они развивались более интенсивно. Такие ребята могут оперировать одновременно несколькими параметрами в условиях многозадачности, подчиненными генеральной идее, повышается скорость обработки информации и мыслительных реакций.

— Вы заговорили о симпозиуме, он прошел недавно…

— Мероприятие состоялось при поддержке Президентского фонда культурных инициатив после четырехгодичного перерыва, вызванного ковидом. Могу сказать, что проект «Индустрия звукозаписи академической музыки» набирает обороты. Это единственное звукорежиссерское мероприятие, посвященное академической музыке, поэтому мы так благодарны ПФКИ за поддержку нашего проекта. Большинство форумов носят общий характер. Наш же симпозиум связан именно с записью академической музыки, это очень сложная сфера. Звукорежиссер должен и иметь академическое музыкальное образование, и знать технические тонкости. Поэтому задача стоит в развитии этой отрасли.

— Как прошло мероприятие?

— Мы постарались собрать специалистов из многих областей индустрии, осветить звукозапись академической музыки в разных сферах: это и концертная, и студийная работа, и звукозапись академической музыки в театре и кино. Пригласили очень интересных лекторов, которые поделились техническими секретами, рассказали о новых технологиях. Выступало много молодых спикеров: звукорежиссер из Московской государственной академической филармонии Валентина Смирнова, звукорежиссер, преподаватель кафедры музыкальной звукорежиссуры РАМ им. Гнесиных и Института современных искусств Илья Донцов, звукорежиссер кино полного цикла, ассистент-стажер кафедры звукорежиссуры ВГИКа, исследователь звуковых нейросетей Алексей Быстрых. Последний выступил с очень актуальной темой — нейросети в музыке и в звукорежиссуре. Были у нас и маститые спикеры, например, композитор, продюсер, ведущий звукорежиссер и инженер студии CineLab SoundMi Яков Захваткин, звукорежиссер «Мосфильма» Геннадий Папин, который провел потрясающий мастер-класс.

Показали мы и современное отечественное оборудование. Это очень важно для наших коллег из регионов, где существуют проблемы с техническим оснащением. Симпозиум поддержал и свой международный статус. Несмотря на все сложности, у нас присутствовали ведущие звукорежиссеры с мировым именем. В этот раз с нами были два замечательных специалиста из Аргентины Мартин Мускателло и Андрес Майо, которые провели потрясающий мастер-класс.



— На ваш взгляд, какая главная проблема в индустрии звукозаписи академической музыки в России?

— Она многосоставная, касается и техники, и образования, и даже слушательской культуры. Во-первых, сейчас остро стоит проблема импортозамещения звукового оборудования, надо осваивать и новую технику из дружественных стран. Стоит упомянуть недавно прошедший «IPQuorum.Музыка 2025», на котором одна из сессий, организованная Российским музыкальным союзом, называлась «Что делать, чтобы российские музыканты и звукорежиссеры перестали бояться китайского звука». Потому что оборудование из КНР имеет свои особенности.

Во-вторых, как я уже говорила, образование в сфере звукорежиссуры — сложное, требуется знание и музыки, и технологий. Взращивать такого специалиста в идеале надо долго: сначала музыкальная школа, потом училище или колледж, потом консерватория или музыкальный вуз. Сегодня вопрос построения непрерывного звукорежиссерского образования стоит очень остро. Особенно это касается регионов, где не хватает профильных специалистов. Надо развивать систему целевых мест в вузах, чтобы филармонии, концертные залы отправляли учиться будущих звукорежиссеров в Москву, а затем они возвращались работать к себе на родину.

Само же образование не всегда успевает за технологиями. Вот нейросети появились, курс, посвященный ИИ, внедрить в образовательный план очень сложно. И таких направлений очень много. Поэтому приходится делать разные курсы, на которых специалист может добрать недостающие знания. Российский музыкальный Союз также вносит вклад в развитие дополнительного обучения звукорежиссеров в рамках проекта Музlab, это курс Марии Соболевой «Запись камерных коллективов от «А» до «Я», мой курс «Психоакустика и психология слухового восприятия».

И третья, возможно, не столь очевидная проблема — слушательская культура, у нас она достаточно низкая. Люди привыкли к плохому звуку, поэтому нужно и хорошее оборудование во всех концертных залах страны, с которым должны работать высокопрофессиональные звукорежиссеры.



— Каким вы видите будущее индустрии в нашей стране?

— Однозначно мы движемся вперед. На государственном уровне также были приняты решения, призванные развивать отрасль. Но очень много зависит от самих звукорежиссеров. Нам надо собираться, как это было на симпозиуме, и сообща поднимать актуальные вопросы, внедрять новые учебные планы в систему образования, потихонечку менять ее изнутри. Большой толчок развитию звукозаписи даст и решение вопроса авторского права в сфере звукорежиссуры. Тогда звукорежиссер станет полноценным участником творческого процесса, у него появится другой стимул для работы.



Погружалась в психоакустику Елена Сердечнова.

Фото Всеволода Анисимова (предоставлено Российским музыкальным союзом).