Семеновские застенки
Если что, автор прямо в аннотации называет себя антибольшевиком.
Да, пожалуй, и можно было бы махнуть на все рукой, но... Вот это-то и мешает. Прежде всего наталкивает голод, на который атаман Семенов и его помощники бросили не одну тысячу людей после того, как они призывали итти на большевиков за правопорядок, законность, Учредительное Собрание и проч. И что же оказалось? Много из них убито, еще больше искалечено, некоторые остались без крова, без куска хлеба, брошенные на произвол судьбы. А деньги, русское золото, остались почему-то у Семенова и его помощников, и они великолепно живут—часть в Харбине, а
часть\в еще более теплых местах. А эти выброшенные, ведь, имеют более права на это русское добро, которое они добывали и защищали своею груДью, да еще давали возможность жить и жить хорошо тем людям, которые медного гроша не стоят
* * *
Гибнут, главным образом, люди не виновные. Я уже не говорю о тех, которые выступают с оружием в руках против Семенова, нет, то—другое дело. И я, как сам антибольшевик, смотрю на это дело по другому: на то и гражданская война. Но свои за что же гибнут, свои от своих же?!
Может-быть, мой труд многих заставит образумиться и призадуматься, так как в будущем, видимо, будут действовать те же лица, и в газетах об этом уже сообщалось; те же лица—те же
действия.
„Каппелевцев Семенов купил за полтора миллиона",—говорят газеты. Но будущее покажет...
Мне кажется, что ни один из главарей, в конце-концов, не кончит благополучно.
* * *
В Чите все расправы над большевиками“ (а хватали кого хотели) производились в домах Бадмаева, что на Софийской улице. И сейчас вы можете рыть на дворе и найдете кости зарытых. Там приблизительно было зарыто 150—200 трупов.
Особенно отличался штабс-капитан Попов,Юрий Владимирович, командир второй батареи, бывш. „Арисаки", расстрелянный Семеновым же в 1920 году по настоянию Тирбаха, вместе с капитаном Скрябиным, но об этом после. Как все жестокие люди, Попов был, несомненно, трус, и все операции над осужденными производили, по его приказам, офицеры батареи.
* * *
Особенно интересен факт расстрела баронессы и ея мужа—остзейского барона. Он чуть ли не из военнопленных, но она—русская гражданка. Все вещи, драгоценности баронессы взял себе капитан Попов, а расстрелять приказано, или удушить, Алешину и Мосолову (муж расстрелян отдельно). Обвинялись они в большевизме, на следствия и суда не было, а потому трудно сказать, в чем они обвинялись: просто было приказано—и баста! Нужно сказать, что баронесса была очень красива, и когда Алешин (а он был один, так как Мосолов караулил на улице) сказал ей, чтобы она разделась и вообще приготовилась, то она стала просить:
— Только, знаете, сразу, голубчик!—и с такой милой улыбкой, что Алешин не мог, и ушел, так как боялся за себя, что не выдержит, чтобы не взять ее тела.
Он вышел на улицу.
— Слушай, Масалыч, иди ты. Я не могу.'
— Почему? Что с тобой? Вот дурак?
— Нет, она слишком хороша.
— Дай „Наган“.
И пошел уже Мосолов. Он женщин еще не знал, а поэтому красота баронессы его не трогала.
Когда он вошел, то баронесса попросила его тоже о том же, о чем и Алешина.
— Хорошо,—сказал Мосолов:—пройдите вот в эту комнату,—и он указал, которая была дальше от улицы.
Когда баронесса переступила порог, Мосолов, шедший сзади, поднял „Наган“, и выстрелил ей в затылок. Баронесса покачнулась, и упала.
Пришли два ходи (а их в отряде тогда было очень много), положили тело в мешок и вынесли во двор, где и зарыли.
Погибли муж и жена.
Зачем эти две смерти?
Были люди, которые старались протестовать против порок и ненужных расстрелов, но сами за это платились жизнью
* * *
Наглядевшись пороки расстрелов совсем невинных людей, прапорщик Богатырев и его приятель явились в штаб отряда с протестом. Их выслушали и сказали, что они могут итти. Сего же дня, вечером, капитан Попов получает пакет с приказанием уничтожить названных офицеров. Конечно, призваны были офицеры тот же Алешин и Мосолов, и им поручено было это. После некоторого обсуждения, они явились к Попову и заявили, что своих сослуживцев будет немного неудобно уничтожать, на что Попов согласился, и Богатырев и его приятель были отправлены в
отряд Красильникова, якобы отвезти один секретный пакет, который и был им вручен. Этот способ употребляли все время вплоть до. прихода в Пограничную.
Офицеры, памятуя, что всякое приказание должно быть исполнено, бережно везут пакет, и. доставляют адресату»
Там прочитали, напоили их пьяными и задушили, а потом на автомобиле увезли в сопки. Все было сделано тайно. Никто, кроме начальства, не знал,. Кто-то наткнулся на эти трупы, и по знакам на рукаве „О. М. O.“ узнали, что офицеры—семеновцы. Началось брожение. Тирбаху много стоило уладить это дело. Атаману и красильниковцам было сказано, что это большевики
и самозванцы: способ, который употребляется и по сие время. Чуть что—так: „А! самозванец, большевик, на сопку его!“.
* * *
Особенно усиленная рубка и расстрелы были в Маккавеево: январь, февраль и март месяцы 1919 года.
Рубили во дворе, где жил капитан Попов. И соседей можно сейчас спросить, так как они часто смотрели через забор. Делалось все это,
конечно, ночью. Раз даже один из подглядывателей попался, но отговорился тем, что вышел „до ветру", ничего не видел и не знает. Ему пригрозили поркой, а потом и хуже—и взяли под надзор. Тех, кого рубили, когда они умирали увозили на Ингоду и спускали в прорубь, а тех, кого расстреливали, увозили расстреливать в сопки и бросали на сведение волкам. Но расстреливали
редко: жалели патронов, а рубкой прямо таки увлекались, некоторые учились и даже до виртуозности. Отличался прапорщик Павлов (теперь почему-то подполковник^, который был взят Тирбахом в штаб, а сейчас в Гродекове служит Уссурийскому казачеству, и прапорщик Тарчинский, произведенный в Маккавеево же из гардемаринов. У каждого была своя работа: Павлов отличался во дворе; Тарчинский хорошо рубил, когда осужденный стоял над прорубью, и ловко с помощью солдат спускал под лед..
* * *
Не было ни одного случая, чтобы кого-нибудь оправдали, конечно, когда суд происходил таким образом. Часто председательствовал кап. Попов.
А иногда не было никакого исхода, так как на записке или делах обвиняемого был поставлен карандашом крестик и обведен кружочком—и подпись: „полковник Тирбах“,—ну, это значит: „гроб“.
Тут, будь хоть весь мир за него, никаких доказательств против него, все равно,—он должен быть уничтожен. Судьи обыкновенно не разбирали таких дел, да и вообще не разбирали. А просто, после того, как зададут два—три вопроса, вроде того, как зовут твою жену,—уводили на пытку, а потом уже на казнь
* * *
Когда узнавали, что едет какой-нибудь броневик, то на станции, а также и в селении замирали все; кому нужно было—прятался; скотина-то и та, кажется, понимала: коровы не так. Уж сильно мычали, собак совсем было не видно. Маленьких ребят пугали броневиком. Еще раз подтверждается поговорка про человека: „Что ни зверь—то трус. Чувствуя себя в безопасности, люди, населяющие броне-поезд, были, кажется, не людьми, а какими-то хищными, кровожадными зверями. Вот почему боялись броневика. Еще разповторяю, что больщевистские отряды, как боевую часть, броневик не считали и не боялись. Знали только, что его не возьмешь. Это верно, но и верно также и то, что если попадешь на броневой поезд, то не только не уйдешь живым, но перед смертью, кажется, познакомишься со всеми пытками, да еще на своей шкуре. Вот почему броневые поезда были страшны.
* * *
Все экзекуции производились обыкновенно в боевом вагоне, т.-е, бронированном вагоне, в котором находятся два-три пулемета и иногда на
вышке, если таковая имеется, орудие малого калибра, а также пулемет. Вагон так плотно везде заделан и забронирован, что снаружи не слышно,
что делается внутри вагона.
Еще чаще осужденного после пытки ' сразу •связывали и отправляли на паровоз. Предосторожность была такая, что связывали руки и ноги проволокой и бросали в топку, Как велики •были мучения брошенного в топку, предлагается читателю судить самому.
На обязанности броневиков было также расстреливать большие партии. Тогда их сажали в вагоны, и, отойдя от станции, броне-поезд останавливался в поле, арестованных выводили, выстраивали и кончали пулеметным огнем или рубкой: это зависило от комброна (т.-е. командира,
броневика). Особенно много расстреляно в районе Маккавеево—Андриановка. А что делалось на Амурской ж. д., так это, наверное, одному Богу
известно.
Однажды в Андриановке в один день было расстреляно 300 человек. Правда, это бывшие красноармейцы, но какая степень их вины? Может быть, такая же, какая получится после мобилизации в Харбине, и случайно попавшийся харбинец будет пойман большевиками. Ну, скажите, как велика его вина перед большевистским правительством, что он идет против них?
* * *
Разве в старое доброе время не было казни, разве не расстреливали раньше преступников как политических, так и уголовных, но никогда, ведь, не додумывались до того, что людей можно сжигать в топке паровоза, назначение которой совершенно другого рода.
* * *
Долго, может-быть, зверствовали бы полковники Степанов и Попов, если бы случайно не попались. В одну из поездок на бронепоезде, как помощник начальника броневых поездов, Попов на одной из станций увидел гимназистку лет. Она ему понравилась. Дело было на броневике .Повелитель“, которым командовал капитан Скрябин. Как ее взять? Попов приказал ее арестовать. Мать знала и просила даже самого Попова отпустить ее дочь, которая ни в чем не виновата. Но вину, натурально, нашли: наговорили, что она замешана в большевизме, агитации и т. д., и ее увезли. Во время хода ее изнасиловали. Насиловали по очереди. Начало, конечно, как старшему в чине, принадлежало полковнику Попову. Когда все кончилось, то поднялся вопрос, что же делать? Отпустить нельзя. Решили уничтожить—бросить в топку. Пожалел ли ее Скрябин или сделал безсознательно, но перед тем, как бросить, немного придушил ее, так что она упала в глубокий обморок. Но что из этого? Бедная гимназистка!
* * *
Насколько читатель заметил, о бароне не было сказано ни слова, и если он попадался, то—так, вскользь, и как бы случайно. Вышло это вот почему. Барон фон-Унгерн-Штернберг жил совершенно отдельно, никуда не касался, но и к себе никого не пускал, и если я сейчас хочу о нем сказать несколько слов, то только потому, что придется встретиться с описываемым лицом на насиженном бароном месте. Что атаман и барон работали в контакте, хотя и писались приказы и об‘явления, что барон отдельно, и за его дейстствия атаман не отвечает,— это—да, и что атаман боялся барона, это тоже верно. В некоторых случаях барон, действительно, не подчинялся атаману, посылая его к черту, и в конце концов Семенов перестал себя показывать барону, как начальник.
Барон—человек ненормальный, но ведь, говорят, что сумасшествие и гений в человеке вылезают всегда вместе. Пожалуй, это на бароне и заметно.
Барон в дураках, однако, не остался—все свое добро и добро, принадлежащее дивизии, он заранее свез в Хайлар, а сам сейчас гуляет на свободе, да еще „приобретает“ кое-что, не то что Семенов, который отдав многомиллионное имущество армии на расхищение акулам, сам скрылся В Порт-Артуре.
А, ведь, слова атамана Семенова на офицерском обеде в Борзе были таковы:
— Братцы, как земля, по народным сказаниям, держится на трех китах, так и мы сейчас на трех дивизиях: конно-азиатской барона фонУнгерна-Штернберга, маньчжурской и броневой), и когда вам будет трудно, я буду среди вас, я буду с вами!
А где же ты был, когда армия, раздетая, обессилевшая, понуро шла в чужую землю—-Китай?
Армия, покидая свою родину, ждала от тебя, ждала от своих командиров ободряющего слова. А вы все делили золото, устраивали обеды, в
то время, когда оборванйые и раненые воины, за щищавшие ваше благополучие, бросались на произвол судьбы и поругание противника под Мациевской.
А, ведь, район Даурия—Маньчжурия, имея в своем расположении более 15 тысяч войска, можно держать не один год, тем более, подвоз из
Китая к вашим услугам. А сколько бросили богатства в Даурии и сожгли, вместо того, чтобы защищать. Воображаю, как рвет и мечет и проклинает Семенова барон, узнав, что его милу»
Даурию бросили. Зверства, какие творил барон, посильнее семеновских, но все-таки, когда барон уходил из Даурии, за ним пошли почти все, а он насильно никого не тянул; кто хочет, пусть идет, а кто хочет, ради Бога, оставайся. И за бароном пойдут, потому что барон никогда не бросит, барон умеет и знает, когда нужно поддержать. Семенов без поддержки японцев пал, а барон гуляет так себе и—никаких! И не один год. может-быть, проживет барон, скитаясь со своим отрядом по монгольским степям и сопкам Забайкалья, и будьте покойны: у барона люди не будут голодны и раздеты, вы такими их не увидите. Однако, кое-что о бароне нужно сказать, чтобы было видно, какой это все-таки был зверь. Как расстреливал и порол барон большевиков, очень многие, конечно, слышали, да нет ничего удивительного, когда он своих даже не щадил за малейшую провинность, а иногда даже ни за что.
Вот о последних стоит сказать. Нужно заметить, что у барона пороли не нагайками как у Семенова, а лопаточками, имеющими вид миниатюрных весел. Так, один офицер был бароном запорот за растрату 14 тысяч рублей сибирских, который умер после трехсот ударов. А вот здесь вы увидите, как бессильно было .начальство“ против барона. Однажды мимо Даурии проходил эшелон, нагруженный авиационным парком. Начальник эшелона командир этого парка, поручик N, ехал с семьею, а потому имел отдельную теплушку, где и находился он, его жена и другие домочадцы. Согласно предписанию, поручик должен был доехать до Маньчжури, где выгрузиться и разбить парк около Маньчжурии. При остановке на ст. Даурия, комендант названной станции, пришел к
начальнику эшелона и спросил; кто едет, зачем и почему, как это и делалось всегда ' у барона. Поручик все ему рассказал, показал документы после чего комендант, удовлетворившись, ушел.
Но через некоторое время пришел от барона офицер и передал от барона же приказание выгрузиться в Даурии. Командир парка сказал, что он этого не сделает, т. к. у него есть приказание от своего начальства ехать дальше, и не исполнить его он, как военнослужащий, не имеет права, а что барон ему в данное время просто только старший. Бароновский офицер ушел, но через некоторое время начальник эшелона был арестован, а парк выгружен. Поручик этот через сутки, или 2, был расстрелян, несмотря на все просьбы жены, но т. к. она черезчур приставала,
то барон приказал начальнику штаба полковнику Евтину выдать ей 100 рублей золотом, и чтобы она немедленно же выехала из Даурии, а то, в противном случае, он ее выпорет, что, конечно, бедная вдова благоразумно и сделала, т.-е. уехала. Потом, когда она добилась аудиенции у атамана и все ему рассказала, то тот только развел руками и сказал, что ничего не может сделать и
прибавил шопотом, чтобы она ушла. Барон сидел в кабинете атамана. Семенов принял даму у дверей кабинета..
* * *
Из Читы двинулось все под крылышко маньчжурской дивизии. Господи, чего только тут нет! Министр просвещения—дать квартиру! Управляющий областью
(это вроде губернатора, а то, может-быть, и генерал-губернатора, т.-е. клички у них одна другой страшней и важней!)... Солдаты и офицеры сначала как будто тянулись, а потом, как-то махнули рукой на этих дядей, которые, собственно, едят только хлеб государства Российского, а пользы от них ни на грош. И верно,—разве можно любого из этих господ сравнить—ну, хотя бы с солдатом, который родине отдает все, отдает самое дорогое—свою жизнь?! А что отдают эти министры? Ведь, они только вносят путаницу в общую работу, да разве только угнетают людей себе подвластных—вот их работа. Если вы будете вспоминать и спрашивать себя про министров (а их было очень много в Уфе, Омске, Иркутске, Чите и
других городах Российской империи, где они тоже заседали), что же, собственно, хотя бы один из них сделал, что он выдумал такое умное, чтобы его министерство, действительно, вылезло из тупика? И ответ все время будет: нет, нет и нет.
И ничего они не сделали, кроме разве, что воровали то, чем заведывали. И вечно министерства, во главе которых были эти дяди, стояли в тупике.
* * *
Ну вот, почти и все. Все кончилось. Чита сдана. Войска бегут. И нет ни одного человека, который бы мог остановить это бегство. „Начальство“ еще раз показало, что оно ни черта не
стоит. „Начальство" это уж бесцеремонно хватало ящики с золотом, и ехало, кто на лошадях, кто на автомобилях, сначала в Маньчжурию, а потом сюда, в Харбин. А армия? Армия со спокойной, видимо, совестью брошена, как и брошено было все. Броневики взорваны. Запасы интендантские достались противнику. В то время, когда армия нуждалась,—ничего не выдавали, все говорили, что нет, а при отступлении, когда уж некуда было девать, нашли громадные запасы сукна, теплой одежды, овса и проч. Все это лежало в пломбированных вагонах и предназначено, видимо, было к „загонке". Тут , можно было уж брать, т. к. вагоны солдаты разбивали, больше из любопытства, что в них лежит, но брать было некуда и некогда, т. к. нужно было спасать свою жизнь.
И спасали, удирая 60-70 верст в сутки. Прибыли в Маньчжурию. Тут-то и. началась настоящая торговля! Да, что же поделаешь?
Такой уж торговый поселок—эта Маньчжурия. Тут бы рад,— да ничего не поделаешь! Продавалось все, что только можно. Пока еще китайцы соображали, как быть им с оружием и проч., оружием торговали и тайно и явно, но когда китайцы решительно стали отбирать не только оружие, но и все, что случайно оказывалось в ваших карманах, как-то: часы, кошелек,—-это тоже отбиралось.
В особенности страдальцами были дамы: подъезжали к Маньчжурии на лошадях или автомобиле, или просто пешком; около поселка, обыкновенно, встречали китайские солдаты, которые и упражнялись в ловкости рук.Продавали, как я уже говорил, все и торговали все: и генералы и солдаты. Разница только в том, что солдат продавал последнюю с себя рубашку, а генерал—этот же товар—целыми вагонами. Полковник Грант и здесь, конечно, запускал, где можно, руки, но т. к. у него вседа это выходило с кровопусканием, то не обошлось без него и в Маньчжурии. На сей раз работал он с личным ад’ютантом атамана, подполковником Торчиновым, но Грант прогадал и сам сознавался, что ему ни черта не пришлось, т. к. Торчинов, взяв деньги, не поделился с полковник. Грантом.
Поздно вечером на автомобиле Грант и Торчинов под'ехали к одной из гостиниц пос. Маньчжурии, вызвали одного господина, посадили к себе на автомобиль и уехали. На долю Гранта пришлось душить этого господина, а т. к. господин этот был чуть не вдвое здоровее Гранта, то последнему пришлось долго возиться с ним. „Ой трудно было“, сознавался впоследствии Грант.
Труп был брошен на сопке, недалеко от поселка Маньчжурия. Ключ от номера в гостинице взял Торчинов и, по окончании дела, заехал в гостиницу, взял из номера задушенного господина восемнадцать тысяч иен, все вещи и уехал. Полковнику Грант досталось только пальто с убитого .господина, в котором он ходит, или, вернее, ходил по Харбину, но многим харбинцам пальто это известно, т. к. многие задушенного господина здесь знали. Убитый господин—это был полковник Мартенсен.
Скачать бесплатно или читать онлайн можно вот здесь https://rev-lib.com/semenovskie-zastenki-zapiski-ochevidca/
PS. Унгерна расстреляли в 1921 году. Семенова - в 1946 году.