Мы захотели перезахоронить деда, но лучше бы делали этого – то, что было дальше, до сих пор иногда повергает нас в шок
Мы с отцом захотели перезахоронить прадеда, чтобы его могила была ближе к родственникам, и мы могли за ней ухаживать. Если бы мы знали, что будет дальше, то этого бы не делали.
Мы вскрыли могилу прадеда Прохора почти через 100 сто лет и ничего там не нашли. Ни костей, ни одежды, ни следов человека. Только труха и одно слово, выцарапанное на крышке изнутри: «Ушел».
С этого дня наш дом превратился в сущий ад. Сначала появился тяжелый и сырой запах, будто он лез из полов, из шкафов и вентиляции. Проветривание не помогало, запах будто дышал вместе с домом.
Потом стали исчезать вещи, причем не деньги и не техника, а память. Например, дедовский портсигар, бабкина брошь, мои детские фото. Они не терялись, их будто стирали из дома.
Ночами слышалась работа. Глухие удары, как от топора. Скрежет по стенам. Иногда тихое бормотание, похожее на чужую молитву. Стоило встать и тишина.
Отец перестал спать. Ходил по комнатам с иконой, крестил углы и повторял, что потревожил того, кого нельзя было тревожить. А потом я начал видеть его.
Не призрака, а тень, причем высокую и широкоплечую, как прадед при жизни. Она стояла в конце коридора, отражалась в окне за моей спиной. Если смотреть прямо, то исчезала, но я успевал уловить рубаху, тяжелые сапоги и главное взгляд как у того, кто вернулся домой и не понимает, почему здесь живут чужие.
Все стало по-настоящему страшно, когда моя пятилетняя дочка вдруг посмотрела в угол комнаты и спокойно спросила, почему дядя там весь в земле. Я понял: он больше не прячется.
Я поехал в старую деревню к древней родственнице. Она сказала прямо: Прохор не умер. Он ушел в землю и стал хранителем рода. Он был связан с этой почвой сильнее, чем с телом. А мы вытащили его из корня.
Она сказала, что он не убьет своих. Но будет выживать, пока его не признают.
Мы вернулись на кладбище с хлебом, молоком и солью. У пустой могилы отец встал на колени и попросил прощения. Назвал наши имена. Сказал, что мы его кровь, его дом, его земля. Мы не просим уходить — мы просим принять.
И дом изменился. Запах исчез. Ночи стали тихими. Вещи перестали пропадать.
Иногда я все еще вижу тень краем глаза, но теперь в ней нет злобы. Только тяжелый надзор. Он не ушел, он остался. В доме. В земле. В нас.
И теперь уже не мы здесь хозяева. Мы его семья.