"Стоит казне миллионы": история семьи русских отшельников поразила весь мир
В 1978-м советские геологи обнаружили в тайге семью, которая десятилетиями не видела людей, пишет The Guardian. Спустя почти полвека их последняя представительница все еще находится там. Однако теперь ее жизнь перевернулась с ног на голову, а утопичные мечты оказались не больше, чем фантазией.
Летом 1978-го, в экспедиции по южным сибирским просторам, геологи наткнулись на находку ценнее алмазов. Пилот, выбирая место для посадки вертолета в лабиринте скалистых ущелий и заросших тайгой склонов Западных Саян, вдруг различил в 240 километрах от любого жилья подозрительно ровные грядки. Снизившись до предела, он разглядел и дом. Людей видно не было, но кто-то явно за этим огородом следил. Для всей команды стало шоком обнаружить признаки жизни там, где, как все считали, человеку просто не выжить.
ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>
Разбив лагерь в 16 километрах отсюда, геологи не могли выбросить из головы загадочное жилище. Кто эти люди? Последние отшельники застоя? С дарами, но и с пистолетом в кармане на случай чего, они двинулись к поселению. Навстречу им вышел лохматый старик в одежде из мешковины, сплошь покрытой заплатами. Карп Осипович Лыков, патриарх семейства. В темной, коптящей избе рыдали и шептали молитвы его взрослые дочери, Наталья и Агафья. Четырьмя милями ниже по реке ютились его сыновья средних лет, Савин и Дмитрий. Стало быстро понятно: этот стареющий клан чужаков не видел уже добрую половину века.
Ни один из Лыковых отроду не пробовал хлеба. И даже когда геологи протянули им душистую буханку с вареньем, они лишь отстранились. "Не можно нам этого", — прозвучал отказ, который впредь будет слышаться каждому гостю. Речь Натальи и Агафьи была еле понятна — не только из-за старорусских слов, но и из-за особого, певучего ритма, похожего, по словам одного геолога, на "неторопливое, глухое воркование".
Лыковы принадлежали к старообрядцам — вероотступникам, ушедшим в раскол, чья судьба навеки переплелась с судьбой русского леса и пашни. Старообрядчество родилось в середине XVII века, когда патриарх Никон дерзнул переписать священные тексты по греческому образцу. Он изменил написание имени Спасителя — а буква в те времена была почти телесной оболочкой Бога — и велел креститься тремя пальцами вместо двух.
Отвергнувшие эту "новизну" и стали зваться старообрядцами. Для них, вскоре распавшихся на множество разрозненных течений, никоновские реформы стали не чем иным, как изменой подлинному христианству. Возмущение подогревалось социальной несправедливостью времени, а потом и открытым глумлением над православием со стороны Петра Великого. Царь-европеец, потешавшийся над отечественной стариной, молился, по сути, Вакху и Марсу.
На заре раскола старообрядцев жгли на кострах, ломали на дыбе, бросали в казематы. Многих сбрасывали в ямы и закапывали заживо. Они были убеждены, что взвалили на свои плечи величайшую ношу — сохранить нетленным подлинное слово Господне. Их аскетичный, почти невыносимый быт был отражением этой ответственности. Пока мир вокруг погружался в порок, они блюли свою чистоту. Ожидая скорого Апокалипсиса, они создали строгий устав, регламентирующий все: от пищи (Лыковы, например, не ели ни хлеба, ни варенья) и одежды до повседневных обрядов и запрета на любые новшества. Старообрядцы шли на самосожжение. Целые коммунты сходились в своей церкви, запирались там и сами поджигали ее, предпочитая смерть отступничеству.
Другие находили спасение в лесу — единственном убежище, где можно было спрятаться от властей и уберечь свой мир от растлевающего влияния извне. Многие старообрядческие согласия были "беспоповскими": семья могла молиться без посредничества священнослужителя. Для самых непримиримых святость измерялась степенью отдаленности от мира. Высшим подвигом считалась жизнь отшельника. Если в Писании отшельники удалялись в пустыню, то на Руси они уходили в лесные дебри. И сами же называли этот лес пустыней, именуя скиты и пустыни однокоренными словами. Лес становился "святой пустошью", бездной, где обитал Бог.
Просвещенная императрица Екатерина Великая пересмотрела прежний курс, даровав старообрядцам право открыто исповедовать свою веру. Это раскололо их на тех, кто желал остаться "беспоповцами", и тех, кто решил вернуться в лоно общества. Непримиримые же, отвергавшие и церковную, и государственную власть, слагали предания о легендарной земле на востоке — в Сибири или в Китае, — где нетронутыми хранятся древние уставы и куда не ступит нога антихриста: Шангри-Ла. Некоторые отправлялись на его поиски в Китай.
В XIXвеке власти вновь попытались принудить старообрядцев к единомыслию. Но в то же время в обществе проснулось ностальгическое восхищение их умением сберечь ушедшую в прошлое Русь, укрывшуюся чаще всего в лесной глуши. Знаменитый, пользующийся огромным успехом и влиянием роман Павла Мельникова-Печерского "В лесах" стал подлинным литературным памятником старообрядцам той эпохи. Книга была насыщена этнографическими подробностями и трогательными описаниями местной природы — например, растений с поэтичными народными именами вроде "звездоплавки" или "белоуса".
Монах Киево-Печерской лавры: где нет Бога, не будет и победы
Исторической иронией стало то, что главным литературным бытописателем старообрядцев оказался Павел Мельников-Печерский — не только автор, но и чиновник, в чьи обязанности входила борьба с расколом в Нижегородской губернии. Изучая старообрядцев, он изначально видел цель в их обращении. Сперва его ненавидели как гонителя, чьи рейды рушили скиты и часовни, а людей уводили под конвоем. В народной молве он слыл колдуном, продавшим душу нечистому за дар видеть сквозь стены. Однако к концу 1850-х его взгляды претерпели радикальный перелом, и в итоге он стал одним из голосов, призывавших прекратить гонения.
В прозе Мельникова-Печерского и его современников лес — это вечная, священная обитель, где старообрядцы и иноки могли укрыться в поисках Бога. Пусть первые миссионеры и срубали деревья, священные для язычников, — лес возрождался, даруя кров и защиту преследуемым христианам. В произведении "В лесах" есть эпизод, где монахи XVII века из осажденной полярной Соловецкой обители, ведомые иконой, плывущей по волнам, находят путь в лесные дебри. В этом контексте сибирская тайга становится для России тем же, чем была Земля Обетованная для древних иудеев. Писатель также связывал судьбу старообрядцев с мифом о граде Китеже — городе праведников, который по их молитве скрылся под водами озера, чтобы не достаться врагу. Китеж пребывает в озере Светлояр, чье имя — "Светлый Яр" — звучит как парадокс, обозначая одновременно бездну, свет, счастье и грядущее воскресение. Так и старообрядцы в своей лесной "пустыне" ждали конца времен и явления Небесного Иерусалима.
Николай II в 1905 году подписывает закон, запрещающий преследование религиозных меньшинств. Для старообрядцев наступает мимолетная, но полная свобода, которая рушится с установлением советской власти и официального атеизма. В ответ многие общины вновь растворяются в сибирской тайге.
Вплоть до 1920-х семья Карпа жила в родовом старообрядческом селении на Алтае. Эти сибирские леса и горы, в преддверии Китая и Монголии, испокон веков были прибежищем для тех, кто бежал от государства. Лыковы кормились своим хозяйством: огородом, скотом, охотой и рыбной ловлей. Контакт с греховным миром они сводили к минимуму, меняя через странников пушнину и рыбу на жизненно важные соль и железо. Но место было сырым и туманным, а главное — поползли тревожные вести: новая власть затеяла перепись старообрядцев.
Тогда Лыковы и еще четверо семей поднялись выше по течению, в еще более глухую чащобу. Но и эта попытка укрыться оказалась недолгой. В 1932 году здесь учредили Алтайский заповедник, и поселение попало в его охранную зону. Охота и рыбалка стали браконьерством. Старообрядцам велели либо наняться на службу в заповедник, либо уйти. Несколько лет на непокорных смотрели сквозь пальцы, но к 1934 году терпение властей лопнуло. Лыковым снова пришлось уходить в другое место.
Срок вышел: оптинские старцы предупреждали Россию о грядущем выборе и новой беде
Глушь стала единственным убежищем от набирающих жестокость властей, готовых за малейшую провинность пустить в ход оружие, замышлявших уничтожение таежных скитов и устраивавших охоту за детьми, чтобы "вырвать" их из "мрака" лесного отшельничества. Даже во время войны, когда по лесам шли облавы на дезертиров, Лыковых не обнаружили. В их вере существовала прямая зависимость: чем глубже в лес, тем выше святость.
До случайной встречи с геологами в 1978-м, через 44 года полного отшельничества, о семье знали лишь по одному мимолетному наблюдению: в 1958 году туристы, сплавлявшиеся по реке, увидели на берегу Карпа с удочкой и его исхудавшую жену. Они не окликнули их, хотя, по воспоминаниям Агафьи, семья в ту пору "сидела на рябиновом листе, кореньях, траве, грибах, картофельной ботве да коре... Каждый год держали совет: все доесть или часть на семена оставить". А в 1961 году поздние заморозки обернулись настоящим голодом. В ход пошла солома, кожаная обувь, лыжная подкладка, кора и березовые почки. Мать семейства, Акулина, умерла от истощения. Отчаявшись, они съели даже ржаные семена. А когда на следующий год пророс единственный колосок, благодарили Бога за ниспосланное чудо.
Даже когда геологи нашли их, Лыковы все еще пылали гневом к патриарху Никону и Петру Первому. Карп Осипович величал Петра не иначе как "антихристом во плоти". Даже мировые войны, доходившие до них смутным слухом, списывались на "злокозненного Петра". Услышав от геологов о Второй мировой, Карп мрачно потряс головой: "Ишь ты, опять, и опять немцы... Проклятие Петру. Это он с ними знаться вздумал".
В своем отторжении петровского поворота на Запад они дошли до крайности. Агафья, младшая в роду, колеса в глаза не видывала. Огонь высекали кресалом. Свет давали только солнце да лучина. Обувались в берестяные лапти, соль в пищу не употребляли. Когда-то они пытались растить морковь, но мыши все семена погрызли. (Позже морковные семена от геологов помогли справиться с мертвенной бледностью кожи — последствием авитаминоза.) Кормились в основном сушеной картошкой да кедровым орехом из берестяных коробов, а еще репой, луком, горохом и рожью. Карп Осипович ежедневно славословил Бога за коноплю, картофель да кедровые орехи. Он сумел перебороть исконную старообрядческую неприязнь к картошке, которую, как петровское новшество, клеймили "бесовским, тучным, блудным зельем". Лыковы гордились, что могут читать свою закоптевшую Библию, хотя буквы на ней уже давно не разобрать. Акулина научила детей грамоте по-старославянски, выводя сизые буквы жимолостным соком на бересте заостренной палочкой.
Постепенно тайга превратилась в главную кормилицу Лыковых, отодвинув земледелие на второй план и возвратив семью к укладу древних охотников и собирателей. Их рацион составляли березовый сок, дикая крапива, лесной лук, грибы, ягоды и речная рыба.
Дичину в свои ямы-ловушки они добывали редко, лишь по счастливой случайности. Зато в конце августа все разом, от мала до велика, взбирались на могучие сибирские кедры, собирая драгоценные орехи.
Дмитрий Лыков был душой этой таежной охоты. Он читал лес как открытую книгу: знал каждую звериную тропу, чуял, где поставить капкан. Он приносил в дом первую свежую кровь, а с ней — первую мягкую кожу и теплый мех. Он шел по следу оленя и брал его одним ударом копья. Зимой он мог спать прямо в снегу, завернувшись в мешковину, и ступать босыми ногами по насту. Для остальных он был вестником лесных новостей, заменявших им сводки с фронтов и полей: вывел птенцов глухарь, собрались в клубок от стужи белки. Он сумел подружиться даже с медведем, обосновавшимся по соседству.
Когда же Дмитрия сразило воспаление легких, семья, даже получив предложение о помощи, ответила отказом. Таково было их правило. Осенью 1981-го не стало Дмитрия, Савина и Натальи. Дмитрий угас от болезни. Савин и Наталья, возможно, пали жертвами неведомых недугов, принесенных в их мир геологами. В живых остались лишь старик Карп да Агафья.
Карп мечтал подыскать Агафье мужа-спутника. Та даже съездила к теткам, сестрам покойной матери, которые уговаривали ее остаться в деревне, но дочь вернулась к отцу в таежную глушь и не покинула ее даже после его кончины. Некоторое время с ней жил дальний родственник, ставший ей мужем — у беспоповцев брак держится лишь на взаимном согласии. Однако мир рухнул из-за спора: убивать ли прирученного волка, подружившегося с ее псом? Агафья считала зверя безобидным, муж — нет. Вскоре он уехал обратно в поселение.
Однажды, направляясь к монахиням-старообрядкам за сотни километров, она остановилась в Абакане — городе с каменными многоэтажками. Ее привело в смятение, что разводить во дворе огонь для готовки нельзя, а нужно пользоваться газовой печью в доме: это было попранием ее устоев.
Известность Лыковым принес журналист Василий Песков. Его первая статья о них, вышедшая в 1982 году, вызвала шквал откликов: читатели засы́пали его письмами с вопросами о судьбе Карпа и Агафьи, передавали через него деньги и гостинцы. В 1992-м вышла его детальная, полная тепла и уважения книга, ради которой он посещал таежную глушь раз, а то два раза в год вот уже как с десятилетие.
Для русских Лыковы стали источником бесконечного удивления и странного родства. Они были подобны зарытому сокровищу, ожившей капсуле времени, местным Рипам ван Винклям (речь о персонаже рассказа Вашингтона Ирвинга, который проспал в горах 20 лет и вернулся домой, когда все его знакомые умерли; символ отставшего от времени человека — прим. ИноСМИ) — ходячим артефактам исчезнувшей навсегда России. Они избежали сталинских репрессий и прошли стороной мировую войну. И в то же время их голодная борьба за выживание перекликалась с общенациональной травмой: голодомором коллективизации, блокадой Ленинграда, где люди варили ремни. Более будничные, но от этого не менее горькие формы бытовой нужды были хорошо знакомы каждому, кто жил в советскую эпоху. Государство хронически не справлялось с обеспечением населения качественными продуктами, что в конце 1980-х вылилось в возвращение системы продуктовых талонов.
Одновременно шокирующе чуждые и до боли знакомые, Лыковы предлагали мечту о жизни — хотя бы на время — за гранью продажной, жестокой и неустойчивой современности, а также о спасении древнего русскою уклада. Их судьба шла в ногу с идеей о России-страдалице, уходящей в глубь веков, и с верой в то, что культурная значимость страны растет пропорционально ее изоляции. Старообрядцы, безупречный символ выносливости, веры и автономности, уподоблялись Ноеву ковчегу, спасшему ядро русской культуры в водовороте исторических катастроф и модернизации.
Когда Агафья и Карп состарились, жить в одиночку стало немыслимо. Лыковы все чаще и настойчивее обращались за помощью к Пескову, геологам и широкому кругу своих поклонников. Постепенно они стали отступать от собственных догм: носили подаренную одежду (строго новую — страх осквернения через ношеное оставался), сменили лучину на фонарь, стали следить за гигиеной, обзавелись ручной мясорубкой. В их быту появились пестрые эмалированные горшки.
В 1990-е семья Лыковых превратилась в подобие музейного экспоната или медведей из цирка, выпущенных в заповедный вольер. Их искусственно поддерживаемая "дикость" целиком зависела от помощи извне. Агафье даже выдали тревожную кнопку для вызова вертолета, но она быстро начала ею злоупотреблять, пока ей не объяснили стоимость таких полетов. Время было непростое: экономика разорвана в клочья, и денег на ее "капризы" не находилось.
Ирония была в том, что пока Лыковы понемногу осваивали блага цивилизации, для миллионов их соотечественников кризис означал обратный путь к земле. Горбачевская перестройка, задуманная с лучшими намерениями, оказалась неэффективной. На фоне провальной экономической политики криминал и зарождающийся бизнес (граница между ними была размыта) стремительно обогащались, распродавая активы госпредприятий. Столкнувшись с продовольственным кризисом, власти пошли на расширение программы "дачных участков", позволив людям самим обеспечивать себя едой.
Когда в 1991-м Ельцин стал президентом, в стране уже поднималась новая каста — беспощадные нувориши, чье могущество его политика лишь укрепила. Именно при нем оформился класс олигархов. Либерализация цен взвинтила их до небес, лишив людей возможности купить самое необходимое. Населению роздали ваучеры — формальные доли в будущей приватизации госсобственности. Но люди, оглушенные нищетой и невежеством, сбывали их за копейки, так что львиная доля бумаг вернулась в руки директората предприятий. Показательно, что в старообрядческих общинах, как отмечал один наблюдатель, ваучеров не брал вообще никто — они отказывались. Они жили без света и, не завися от государства, оказались невосприимчивы к его агонии. Это был еще один штрих, объяснявший общественный интерес к Лыковым.
К 1995-му правительство сидело на мели, а Ельцину срочно нужны были деньги на выборы. Афера "залоговых аукционов" позволила ему распродать ключевые заводы и месторождения. Олигархи, спонсировавшие его кампанию, получили в собственность богатства страны и президентскую крышу. Шла распродажа России, а народ был брошен на произвол судьбы. После дефолта 1998 года мужская продолжительность жизни рухнула до 58,9 лет — беспрецедентное состояние страны, которая даже не была в состоянии войны. Люди гибли от стресса: инфаркты, инсульты, суициды, убийства, наркотики, аварии.
Спросите, как выживали в те годы, и в ответ часто услышите одно слово — картошка. Картошка в мешках, переходившая из рук в руки, от родни к соседям. Картошка, у которой в ход шла даже кожура. Картошка, которую сторожили, ночуя прямо на поле. В 2004-м старик из-под Новгорода поставил картошке памятник — жест всенародной благодарности. На табличке значилось: "Спасибо Колумбу и Петру, что привезли в Россию". И мир Лыковых, не устававших славить картофель в своих молитвах, вдруг оказался удивительно созвучен эпохе.
В телеинтервью 2013 года, приуроченном ко дню ее рождения, Агафья Лыкова по-прежнему шепелявила и хрипела в своей речи, звучала немного косо, но весело. Возможно, теперь дело было не в отшельничестве, а в недостатке зубов. Широкий рот, властный нос с горбинкой, а в глазах — живой, почти детский интерес. Пройдя через нужду и долгое одиночество, она выглядела на свои 70 не старше сверстниц, а улыбалась чаще многих. Она все еще ходила на лыжах по льду к далекой проруби, где высокие прямые сосны и ели, словно часовые, замерли на обрывистых склонах вокруг ее избушки.
Однако годы брали свое, и вести прежний образ жизни становилось невмоготу. Через смотрителя заповедника, присматривающего за ней, Агафья вышла на Олега Дерипаску, одного из самых заметных российских олигархов, с просьбой о новом доме. Ирония в том, что состояние Дерипаска сделал в 1990-е именно в ее краях, скупив акции приватизированного алюминиевого завода, чтобы позже создать гиганта "Русал".
Монах поднимается по крутому склону без веревок. Альпинисты немного в шоке
В 2021-м она заселилась в новую избушку, построенную на деньги олигарха. Она даже звала в гости Путина, но безрезультатно. Так, никогда не прикоснувшись к ваучеру, она все же оказалась среди тех, кто выиграл от приватизации. В 2023-м местное телевидение показало, как она в своей избе принимает от лесника куда более скромный подарок — серую шерстяную шаль.
В канун Рождества 2025 года бушевал лютый снежный буран. Агафья осталась невредима, а вот гости к празднику не долетели. Но она не была одна: теперь с ней живет старообрядческая послушница из Москвы, совершающая своим служением почти святой подвиг самоотречения. Они уже не те отшельники, что прежде: у них есть телефон для вызова помощи и общения с журналистами. Бывший глава региона недавно сетовал, что содержание Агафьи (особенно дорогостоящая вертолетная доставка провизии) стоит казне миллионы, да и закон запрещает жить в заповеднике. Но она — живое национальное сокровище, последняя из могикан, и этот статус выше любых бюрократических претензий.
На YouTube Агафья, не знавшая ни хлеба, ни техники, стала культовой фигурой. Ролики о ней бьют рекорды просмотров. Доходит до того, что искусственный интеллект генерирует ее мнимый видеоблог. Эта популярность — дань очарованию мифа о полной независимости от цивилизации. Ирония же в том, что ее собственная жизнь доказывает обратное: вековая мечта о выживании в одиночку в тайге оказалась утопией.