Они уехали за «лучшей жизнью». А я живу там, где семьи получат 729 тысяч

Вчера мне позвонила подруга, с которой мы не общались… лет двадцать.
Ни переписок, ни открыток, ни случайных лайков. Просто тишина.

Когда я услышала её голос, меня так резко и мощно отбросило в прошлое, что первые секунд тридцать я просто молчала в трубку. Знаете, я помню то время так, будто это было вчера.

Лихие 90-е.
Я школьница.
У родителей, как у всех тогда, задерживали зарплату месяцами. Помню эти разговоры на кухне, пустой холодильник, ощущение, что взрослые всё время что-то решают и о чём-то тревожатся. Но я особо не тревожилась, годы не позволяли. Я помню как, когда не было еды, мы с подружкой на кухне лепили оладьи из муки и воды. Я помню как мы были счастливы только от того, что мы есть друг у друга, и что у нас есть вот эти лепёшки, и горячий чай. Мы были близки. По-настоящему.

И вот тогда её семья уехала. В Германию. За лучшей жизнью. Так это называлось.

Когда мы были вместе, мы помогали

Я хорошо помню то время.

Их семья жила тяжело, и моя семья, чем могла, помогала. Не деньгами – тогда их ни у кого особо не было, а по-человечески. Поддержкой, вещами, овощами с огорода. Это было нормально. Тогда вообще всё держалось на взаимовыручке.

Потом они уехали.
И помощь, как выяснилось, осталась по эту сторону границы.

«Ну как вы там? Всё ещё трудно?»

Первое время мы общались.

И почти каждый разговор выглядел одинаково.

– Ну как вы там?
– Зарплату дали родителям?
– Всё ещё тяжело?

А дальше начиналось:

– А у нас тут порядок.
– Мне такие шоколадки купили, в России таких никогда не будет.
– Здесь, конечно, совсем другой уровень жизни.

Ни разу – «а вам чем помочь?»

Только рассказы о том, как у них всё хорошо.
И я ловила себя на ощущении, что моя жизнь стала для неё фоном, на котором удобно чувствовать своё превосходство.

Двадцать лет тишины и один звонок

И вот – звонок спустя двадцать лет.
Голос уже не такой задорный. Не такой уверенный. Без прежнего восторга.

И знаете, о чём она начала говорить? О том, как сложно.

Про бесконечную бюрократию – бумажки, справки, ожидания месяцами.
Про жильё – дорогое, с вечной неопределённостью, где ты вроде бы живёшь, но если кто-то из соседей на тебя пожалуется, тебя выселят без разговоров.
Про налоги, которые съедают больше, чем ты заработал.
Про менталитет, который у нас с немцами совершенно разный. Вы знали, например, что они очень жадные? Я вот узнала про то, что когда она зашла к соседке одолжить пару яиц для блинов, ей просто рассказали где ближайший магазин продуктов.

Я слушала. Долго слушала.
И чем дольше слушала, тем сильнее во мне росло странное чувство дежавю.

И тут я не выдержала

Я её перебила, и сказала:

– Ты сейчас серьёзно? Мы не общались двадцать лет. Ты звонишь так, будто ничего не было. И снова говоришь только о себе. Тебе вообще не интересно, как живу я?

В трубке повисла пауза. А потом вдруг выдохнула, уже совсем другим голосом:

– Я поняла, что была не права. Мне так жаль, что мы перестали общаться. Знаешь… теперь-то я понимаю, каково это – быть бедной.

И вот тут я не сдержалась.

– Правда? – сказала я. – А я не знаю, каково это – быть бедной.

Ну и здесь меня, простите, понесло. Я решила, что ее время монолога вышло и пора мне тоже рассказать о том, как нам живётся. Я набрала побольше воздуха в легкие и скалаза:

Я живу в стране, где, несмотря на все внешние вызовы, государство не сворачивает социальную поддержку, а наоборот – наращивает её.
Где пенсии и выплаты ежегодно индексируются по реальной инфляции, а не «когда-нибудь потом».
Я говорю, знаешь, мол, у нас вот с февраля повышаются больше сорока видов пособий – от выплат по уходу за ребёнком до поддержки по безработице.

Я живу в стране, где материнский капитал за первого ребёнка вырастает до 729 тысяч рублей. Я у нее спрашиваю: в вашей «благополучной» стране вообще существует такая ощутимая помощь семьям?

Знаете, вот я выговорилась, и мне стало намного легче. Не потому что у нас сейчас все хорошо, а у них плохо. А потому что я наконец-то поняла, что я – не повод самоутвердится.

Я не говорю, что у нас всё идеально. Я не идеализирую. Правда. У нас тоже хватает сложностей, и причин ворчать – выше крыши. Есть вещи, которые раздражают, есть то, что хочется, чтобы работало быстрее и лучше. Это нормально – быть недовольными и хотеть большего.

Но в том разговоре я была очень эмоциональна. Меня просто вывели из себя. Да, у нас не всё гладко. Но и закрывать глаза на очевидное странно. Для семей у нас реально делают всё больше и больше, постепенно, шаг за шагом.

И вот с этим уже сложно спорить. Когда смотришь не на громкие заголовки в СМИ, а на конкретные вещи, которые появляются и работают. Не идеально, не мгновенно, но появляются. И я точно знаю: меня не бросили.
Меня не вычеркнули из системы.

Меня не оставили один на один с «разбирайся сама». И пока в той же Германии всё чаще говорят о сокращении социальных программ, урезании поддержки и пересмотре обязательств, у нас эти обязательства сохраняют и системно усиливают.

Я это вижу не в отчётах.
Я это вижу в реальной жизни.

После этого разговора я поняла главное

Мы слишком долго позволяли другим смотреть на нас сверху.

Через призму «уехали – значит, успешнее».
«Остались – значит, хуже».

А жизнь, как оказалось, куда сложнее этих простых схем. Быть «бедным» – это не про страну. Это про отсутствие опоры. Про ощущение, что ты никому не нужен. И вот этого ощущения у меня нет.

А вы что об этом думаете?

Сталкивались ли вы с тем, что спустя годы люди вдруг начинают переоценивать свои решения?