Алябьев — предтеча шансона. За что «мотал срок» автор «Вечернего звона»
175 лет назад, 6 марта 1851 года, скончался человек, которого нынешние авторы, исполнители, да и просто любители того, что называют «русским шансоном», по идее, должны признать своим историческим покровителем. Потому что композитор Александр Алябьев, а именно по нему тогда пели «Со святыми упокой», соответствует всем формальным признакам этого жанра.
В самом деле, кто считается наиболее авторитетным в этих кругах? Правильно — тот, кто «знает жизнь». То есть тот, кто либо сидел, либо воевал. Недаром же Владимиру Высоцкому задним числом приписывали то военное прошлое, то лагерную судьбу. И хотя Владимир Семёнович не был замечен ни в том, ни в другом, народная молва упрямо повторяла заведомо ложные байки. Потому что того требовало представление о чистоте жанра.
В случае с Алябьевым в выдумках нет никакой нужды. И тут надо отдать должное чутью и знаниям Василия Шукшина, который свой шедевр «Калина красная» открыл кадрами, где хор заключённых поёт романс Александра Алябьева «Вечерний звон» на стихи Ивана Козлова. Попадание стопроцентное — что ещё должны петь арестанты, как не произведения своего собрата по несчастью?
Соприкосновение с миром арестованных, ссыльных и каторжных началось у Алябьева с раннего детства. И с довольно высокой ноты. Самое первое упоминание будущего композитора, разумеется, за исключением церковной записи о рождении 1787 года, принадлежит перу Александра Радищева. «Бунтовщик хуже Пугачёва» в 1790 году был, как известно, отправлен в десятилетнюю ссылку в Илимский острог. Но по пути в Иркутскую губернию он был долен проехать через Тобольск. Гражданским губернатором Тобольска был тогда не кто иной, как отец будущего композитора. Который своей властью задержал Радищева в городе, чтобы ссыльный хоть немного передохнул и пришёл в себя. Итогом стало семимесячное пребывание Радищева в Тобольске, где его с подачи губернатора Алябьева принимали как самого дорогого гостя и вообще столичную знаменитость. А тот в свою очередь описал страшный пожар 1788 года, уничтоживший Тобольск почти целиком: «Всех больше потерпел здешний губернатор. Счастливым себя почитал он тем, что осталася в доме его овчинная шуба, в которую кутали трёх его детей при случившейся тогда холодной погоде». Одним из этих трёх детей и был Александр Алябьев.
Что до военных действий, то Александр Александрович, как и многие его ровесники, подоспел аккурат к Отечественной войне 1812 года. И проявил себя так, что впору снимать отдельный фильм. Пересказывать все подвиги Алябьева — дело слишком долгое. А потому ограничимся тем, что военную карьеру он начал в битве при Березине. И, как многие участники этого сражения, впоследствии сожалел, что ему не удалось пленить Наполеона. Впрочем, в 1814 году корнет Алябьев сумел отчасти отыграться — именно он возьмёт в плен адъютанта начальника Генштаба Великой армии, маршала Луи Бертье. Ну и, разумеется, прекрасен эпизод взятия Дрездена в 1813 году, когда знаменитый гусар и поэт Денис Давыдов хитростью заставил капитулировать французский гарнизон Дрездена и занял город буквально с горсткой храбрецов: «Порядок назначил следующий: я — впереди, окружённый Храповицким, Бекетовым, Левенштерном и Алябьевым...»
Ну а если посмотреть, каким же образом Алябьев угодил за решётку, а потом и в ссылку, то нельзя пройти мимо меткого анекдота: «Когда слушаешь русский шансон, создаётся впечатление, что тюрьма — это такое место, где безвинно сидят талантливые образованные люди, крепко любящие своих матерей».
Алябьев соответствует всем этим вводным целиком и полностью. Образован? Да, разумеется — сначала блестящее домашнее образование, потом — Благородный пансион при Московском Университете. Талантлив? Ну, тут лучше дать слово композитору Михаилу Глинке, который очень высоко ценил дарование Алябьева — последней оркестровой партитурой Глинки был романс Алябьева «Соловей». Или Петра Чайковского, который не раз говорил, что «Соловей» — его любимое произведение. Или Ференца Листа, который сделал на это романс фортепьянную транскрипцию. А можно вспомнить, что этот романс проник в шедевр Россини, оперу «Севильский цирюльник» — исполнение «Соловья» в сцене урока пения давно уже стало доброй традицией.
По злой иронии судьбы своего «Соловья» Алябьев написал, сидя в предварительном заключении по обвинению в убийстве. Но в том-то и дело, что сидел он действительно безвинно.
24 февраля 1825 года Алябьев принимал у себя гостей, в числе которых был воронежский помещик Тимофей Времев. Гости вроде бы решили «сообразить банчишко», и по ходу дела азартный Времев проиграл 80 тысяч рублей. Платить отказался, обвинив партнёров по игре в жульничестве, а хозяина дома — в потакании шулерам. Алябьев вроде бы влепил Времеву пару пощёчин и заявил, что готов дать удовлетворение на дуэли. Времев от дуэли уклонился. Обычное, в общем, дело — мало ли тогда играли в карты? Но спустя три дня Времев умер.
Алябьева арестовали по доносу в «крупной и непорядочной карточной игре и драке, приведшей к смерти обыгранного помещика Времева». Началось следствие. В ходе расследования выяснилось, что сам Алябьев в тот день в карты не играл. После эксгумации тела Времева выяснилось, что смерть помещика была вызвана апоплексическим ударом, а вот никаких следов драки обнаружено не было.
Вообще-то следствие должно было длиться всего лишь несколько месяцев. Потому что уже в октябре 1825 года на совместном заседании I Департамента Московского уголовного суда и I Департамента Земского суда Алябьев был полностью оправдан за отсутствием состава преступления.
Но встрял Иван Пущин. Да-да, тот самый, лицейский друг самого Александра Пушкина. Он был судьёй и дал делу дальнейший ход, отправив его в вышестоящие инстанции. Пущин считал — пусть не было убийства, пусть не было драки, это всё равно. Достаточно того, что в доме Алябьева играли в карты. Дело ушло наверх и рассматривалось ещё три (!) года. Всё это время Алябьев сидел в сырой одиночной камере. Его не спасло даже то, что Иван Пущин очень скоро сам попал под суд как участник Восстания на Сенатской площади. Император Николай I действительно велел пересмотреть все дела, которые вёл бывший судья Иван Пущин. Все, кроме дела Алябьева...
Словом, за решётку Алябьев угодил действительно без вины. И всё было бы совсем мрачно, кабы не приговор: «По Высочайшему соизволению высылается в Сибирь и определяется жительством в город Тобольск». Оглашение приговора сопровождалось громким смехом композитора. Когда ему намекнули, что веселиться тут нечему, и Сибирь научит его серьёзному отношению к жизни, Алябьев рассмеялся пуще прежнего: «Это называется — наказали щуку, пустили в море. Да я там детство провёл!» Именно в Тобольске он и напишет свой знаменитый «Вечерний звон»...