Январский хронограф: мог ли царь Павел I стать королем Индии

Современный писатель, историк Валерий Шамбаров указывает на иные основания для недовольства русского императора политикой британцев:
«Захват Наполеоном Мальты привел к тому, что рыцари тамошнего ордена прибыли к русскому царю и отдались под его защиту, избрав Павла I Великим магистром. Так исполнилась его детская мечта, ему вручили главные святыни Мальтийского ордена: часть Животворящего Креста Господня и десницу святого Иоанна Крестителя. Передали и права на остров в центре Средиземноморья, наилучшую из возможных базу для флота...

Шаткий союз с Англией сохранялся до сентября 1800-го. Тогда британцы хитростью захватили уже принадлежавшую русскому царю Мальту (в календаре Академии наук он велел обозначить ее «губернией Российской империи»). Вопреки заключенным договорам, отдать остров русским Лондон отказался. Павел Петрович в ответ приказал арестовать более 300 британских судов в наших портах, остановил платежи английским купцам, прекратил их торговлю в нашей стране и поставки зерна в Англию. Заключил «вооруженный нейтралитет» с Пруссией, Данией и Швецией. Во Франции тем временем революционные бури закончились. Наполеон прибрал к рукам единоличную власть, а России любезно передал 6 тысяч пленных, выдав им новую одежду, вернув оружие. Наш царь посчитал, что с корсиканцем можно иметь дело, и начал с ним переговоры о войне с Великобританией.
Англичане ждать не стали, принялись захватывать суда созданной Павлом коалиции. Британский флот нагрянул в Копенгаген, бомбардировал мирный город, заставив Данию капитулировать, а Павел I приказал Кутузову налаживать береговую оборону Петербурга».



В общем, объективных причин уважительно относиться к гегемонии Англии на юге Евразии у российского императора к началу 1801 года не оставалось. Был ли задуманный Павлом Петровичем военный поход в Индию некой взбалмошной, неразумной, принципиально неосуществимой авантюрой или все-таки имел шансы на конечный успех, — Бог весть.

Ранней весной 1801-го в России при поддержке англичан был осуществлен дворцовый переворот, Павла I убили заговорщики, а отправленные в далекую, волшебную страну 40 полков Войска Донского по приказу нового российского императора Александра I вернулись к местам постоянной дислокации. С тех пор попыток присоединить индийские земли к нашим владениям не предпринималось.

Правда генерала Хлудова

55 лет назад, 14 января 1971 года, в СССР состоялся премьерный показ фильма Владимира Наумов и Александра Алова «Бег».

Первая, к тому же выполненная при непосредственной поддержке вдовы писателя Елены Сергеевны экранизация Булгакова являет собой образец высокого стиля, торжество умной, концептуально заостренной режиссуры в сочетании с изобразительной убедительностью. Чтобы сатирическая по духу пьеса о конце белогвардейского сопротивления и крахе старого мира прошла цензуру, соавторы насытили сценарий героической патетикой, аналитикой, утонченной поэзией. И что же, благодаря такой переработке, расширению и переосмыслению исходника родился великий фильм о непростой исторической судьбе Родины, о ее сынах-дочерях — воинах, интеллигентах, торговцах, людях добрых, честных, самоотверженных, типичных обывателях и откровенных подлецах, об их нравах, идеях, мечтаниях, о душевной стойкости, твердом духе, о российских просторах и ландшафтах, о воздухе Отчизны и тяжелой тоске по ней...



«Бег» — до мелочей выверенная работа, которая создает полную иллюзию погружения в эпоху, но при этом удивительным образом обнаруживает «мастерство», сугубо кинематографическую выдумку, иногда — броский, аттракционный характер экранного действа. Такого демонстративного блеска (причем не в ущерб глубине темы и образной полноте) доселе в отечественном кино не было. Владимир Наумов, с его умением сначала выдумать пластический рисунок, а после выразительно показать его в кадре, в значительной мере ответственен за выдающееся художественное качество неувядающей картины.



Похоже, именно благодаря ей на небосводе нашего кинематографа зажглась звезда Владислава Дворжецкого. «Молчать так, чтобы от тебя нельзя было оторвать глаз. Это редчайшее свойство, сродни гипнотическому...», — вспоминал открывший для страны прекрасного актера Наумов.
...Белый генерал Роман Хлудов, видя собеседника насквозь, явно презирает людей корыстных, мелочных, подловатых. Персонажу Дворжецкого свойственны размах и своеобразный внутренний стержень. «А душа у тебя, есаул, болит когда-нибудь?» — интересуется Хлудов у адъютанта. Артист настолько убедительно преодолевает дидактику исходного текста, что вопрос, кажется, адресуется зрителям. «Никак нет, зубы болят», — острит в ответ мастер эксцентрического диалога Михаил Булгаков. Однако в экранизации у Алова и Наумова выходит совсем не смешно: Дворжецкий отягощает и эту сцену, и картину в целом присущим ему метафизическим беспокойством.

Главное качество Владислава Вацлавовича — способность одним лишь внешним видом, без специальных актерских приспособлений и ухищрений, напоминать нам о нематериальном и потустороннем. Уникальный силуэт эмблематичен, моментально узнаваем. Герой Дворжецкого — словно вестник нездешних сил, судья или даже палач. Когда приват-доцента Голубкова (тот было сорвался на истеричные угрозы, спровоцированные вестью о возможном расстреле дорогой ему Серафимы Корзухиной) генерал резко обрывает словами «ведите себя как мужчина», у зрителя моментально происходит переоценка образа: оказывается, в ситуации братоубийства и всеобщего предательства Хлудов один ясно осознает масштаб трагедии, смотрит в бездну, не отворачивая взора, не дурманя себя ложными надеждами, не разыгрывая — подобно всем прочим героям исходной пьесы и фильма — частные мелодраматические или комические сюжеты. Он — исторический и мистический человек одновременно. Совершает неподражаемые переходы от социально-политической трезвости, состояния «здесь и сейчас», к визионерскому трансу.

«У меня есть манера бормотать во сне. Я спал», — невозмутимо комментирует Хлудов, отвечая на претензию Корзухиной, которую великодушно, на последние деньги вывел в цирк развлечься. Между тем ни о каком сне речи нет: белый генерал постоянно существует на границе двух миров, попеременно заглядывая то сюда, то «туда», к потусторонним духам, не обещающим ничего хорошего. Владислав Дворжецкий оказался идеально приспособлен к такой роли всем своим существом.

Бомба под названием «Банкрот»

175 лет назад, 22 января 1851 года, над Александром Островским был установлен полицейский надзор.

Величайший русский драматург нам представляется как человек, к политическому экстремизму или иным формам антиобщественного поведения отнюдь не склонный. Как же он угодил в столь нетипичную для людей его образа мыслей ситуацию?

До появления Островского с его скандальным «Банкротом» в 1849 году на российских подмостках царили переводные (в основном французские) легонькие водевили и псевдоисторические иностранные драмы. Ставить и играть их было легко: публика развлекалась, а всеядным актерам любые бенефисы были в радость.

Фото: РИА Новости

Как гласит старое мудрое наблюдение, гений всегда является вовремя. Приход в театр великого драматурга оказался во многом решающим: публика пресытилась заемными развлечениями, выросло поколение с запросом на «правду жизни». В авангарде выступили, как всегда, литераторы, чьи «натуральная школа» и «физиологические очерки» послужили мостиком между «Мертвыми душами» и творениями молодого Достоевского. Драмы классом пониже (например, «Приезжий из уезда, или Суматоха в столице» Александра Вельтмана) тоже поучаствовали в деле подготовки публики к правильному восприятию нового феномена — театра Островского. Хорошей питательной средой послужил личный опыт будущего классика драматургии, с детства наблюдавшего купеческое, мелкочиновное Замоскворечье, а потом в качестве судебного служащего, разбиравшего тяжбы и «ябеды» знакомого ему круга людей.

Впрочем, начинал Александр Николаевич не с драматургии, а с прозы и очерков, и первым из того, что написал как литератор (в 1843 году), был рассказ с длинным названием «Сказание о том, как квартальный надзиратель пускался в пляс, или От великого до смешного только один шаг». В печать это сочинение автор не отдал, оценив как слабоватое. И только через четыре года в «Московском городском листке» вышли его «Записки замоскворецкого жителя», а также наброски к комедии «Несостоятельный должник» («Банкрот»).

Меткий глаз молодого чиновника, его сочный язык и особая манера изложения (получалось нечто среднее между сатирой и мягким юмором) сразу же обратили на себя внимание просвещенной публики. И не удивительно, что тщательно изготовленная за минувшие годы бомба, пьеса «Банкрот» (позже переименованная автором в «Свои люди — сочтемся»), взорвалась очень громко. Ее предварительное чтение состоялось в декабре 1849-го в доме Михаила Погодина, и одним из слушателей стал Николай Гоголь. В следующем году появилась уже с нетерпением ожидаемая публикация в погодинском «Москвитянине».

Номер мгновенно раскупили, и скандал выдался на славу. В то время как собратья-писатели выражали восхищение новым талантом (например, молодой Лев Толстой возвещал: «Вся комедия — чудо... Островский не шутя гениальный драматический писатель»), обиженные купцы строчили кляузу московскому генерал-губернатору, а цензор Михаил Гедеонов жестко припечатал: «Все действующие лица... отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны, вся пьеса обидна для русского купечества».

После того как Николай I запретил постановку, за автором установили полицейский надзор, который был снят лишь в 1855 году. Саму же пьесу в сокращенном виде поставили на сцене Александринки спустя еще шесть лет, в 1861-м!
Сегодня это кажется странным, ведь в «Банкроте» (в отличие, скажем, от «Ревизора») нет насмешки над властной системой, в не самом авантажном виде предстает лишь купеческое сословие. Но именно оно посчитало комедию оскорбительной, а власть предержащие с такой оценкой согласились.

И тем не менее самые чуткие читатели уловили тогда свежее дыхание нового драматического театра. Островский продолжил заложенную Гоголем традицию смеяться сквозь слезы, но делал это по-своему. Если в «Ревизоре» никого из персонажей не жаль, то в «Банкроте» обманутому приказчиком Подхалюзиным Самсону Силычу Большову можно и посочувствовать (даже ассоциации с шекспировским королем Лиром напрашиваются). Потенциальных зрителей более всего в пьесе взбудоражило отсутствие торжества справедливости в финале. Автор показал в своей драме «жизнь, как она есть», пусть и с известной гиперболизацией человеческих пороков и глупостей.

В общем, в чем одни увидели очернение действительности, другие обнаружили торжество правды искусства.