Иркутские истории. В рамках и без
«Александр Балакшин продолжил опыты и четырнадцать месяцев спустя получил-таки свечи, горевшие долго (до двенадцати часов каждая) и ярко. При этом час освещения обходился в половину копейки. То есть купец, державший магазин для богатых, нашел способ привлечь обычного покупателя и добился этого исключительно собственным умом и старанием. Он так и заявил со страниц губернских «Ведомостей»: «Цель труда моего — к пользе людей небогатых». Что в ту пору, добавим, было непременной составляющей статуса». Прискорбно признавать, но для сегодняшних предпринимателей понятие «статус» сильно искривлено, обычные, небогатые люди в его орбите даже не просматриваются. «Иркутские истории», Валентина Рекунова.
Один праздник капитального человека
…Первыми забили большие кабинетные часы, а столовые чуть приотстали, соблюдая «субординацию». Музыкальный ящик, заказанный к Рождеству и еще не вполне готовый, тоже тренькнул, сливаясь с хором карманных часов, под который засверкали в витринах цепочки, ключи, брелоки — в магазине часов г-на Мульке, что на Большой, наступил новый, 1886 год.
Конидий Флегонтович, в долгих ярмарочных разъездах вспоминавший прелесть святочных вечеров, добрался-таки к 31 декабря до Иркутска. Отогрелся, поел любимых пирожков — и почувствовал, что… устал от безделья. Он давно, может быть, лет тридцать назад, вдруг открыл, что для капитального человека долгие праздники превращаются в череду скучных дней, бестолковых и бессмысленных. Стоит отстраниться от дел, как сейчас же и подступит тоска. Вот и сегодня, в разгар семейного праздника, Конидий Флегонтович ушёл в кабинет. В полудрёме уже прослушал, как часы били два, а потом три, четыре раза. Спать уже не хотелось. Почему-то вспомнилось вдруг, что на Большой, в магазине Куркутова, средь бела дня вынесли много серебряного товара. Конидий Флегонтович живо представил, как воры проникли через смежную с магазином комнату приказчика Никифорова. А кто воры-то: караульный соседнего магазина и два его родственника, прежде служившие у Куркутова!
«Все ищут добра, но понимают его по-разному, — сокрушается Конидий Флегонтович. — Человеку учёному подавай университет, мне, купцу, — дорогу железную до океана, с отворотом в Пекин; а двум ворам надо стенку магазинную разобрать и «очистить» витрину с серебром. Ох, упаси меня, Господи, от греха! — перекрестился, поднялся и снял со стены старые счёты. В их привычном постукивании находил он успокоение. И теперь, усевшись удобней, возвращался к привычному ходу мыслей — о том, что после праздников будет застой в торговле, что ямщики подвели — с бо-ольшим опозданием привезли товар, да ещё и помятый, подмоченный. Если высчитать с них по пять копеек за пуд, мой убыток никак не покрыть; ну а если по десять, ямщиков разорю, а своего всё одно не верну. С другой стороны, давать в таком деле спуск — самое опасное: в грош не будут ставить меня. Значит, по десять! — Конидий Флегонтович решительно зашагал по комнате. — А как с этим покончу, сразу в Верхнеудинск, на ярмарку. Рановато, вроде, но зато дорога спокойнее в эту пору, и на месте можно будет хорошо приглядеться, с кем надо переговорить».
Ярмарка в Верхнеудинске разгоралась числа с 25 января, но уже к пятнадцатому подтягивались первые обозы, овес и сено подскакивали в цене, а к домам, где квартировали купцы, собирались монахини за дарами и девицы, желающие наняться в стряпухи и горничные. Все надеялись заработать, но никто не загадывал, знали: ярмарка разгуляется, если будут деньги у крестьян и бурят. Конидий Флегонтович в эту зиму рассчитывал на удачу, прибрасывал: «Надобно товара наготовить побольше, и подмоченным не побрезговать; ну а, ежели не уйдёт подешевле, распорядиться, чтобы высушили да вычистили и передали для благотворительной лотереи в пользу приюта арестантских детей».
Часы пробили пять, но спать не хотелось, и он принялся разбирать накопившиеся газеты. «Сибирь» писала, что Шленский, прусский подданный, снова прибыл в Иркутск и ищет место садовника. Может, стоит позвать для совета? А то ведь томичи предлагают испанскую землянику с ананасовым вкусом, а сможет ли она здесь расти, не ведают. Ещё хвалят землянику непрерывного плодоношения по цене два рубля пятьдесят копеек за сотню кустов. А которая лучше? Или обе вымерзнут в первую зиму? С картофелем тоже не разобраться, когда его сто и больше сортов. Кстати, надо составить объявление для «Сибири»; вот, сейчас же и написать: «В мой магазин на улице Большой скоро поступит в продажу везниковская маринованная вишня из своего сада», — Конидий Флегонтович вспомнил вкус вишневого пирога за новогодним столом и с удовольствием перешёл на другую страницу.
Там механик Бахманн уверял, что устройство в Сибири сахарного завода может быть ещё более прибыльно, чем в России. Конидий Флегонтович вздохнул и подумал, что в Иркутской губернии всего прибыльнее винокуренные заводы. Их годовой оборот в три раза превышает оборот железоделательного производства. И тем более несравним с оборотами солеваренных, кожевенных, фарфорофаянсовых, суконных заводов: что их прибыль в десятки тысяч рублей против винного миллиона? Он натурально отбивает охоту к другим, невинным промыслам!
Неожиданный каламбур заставил улыбнуться, и Конидий Флегонтович вдруг припомнил, что в Германии некто Фромм задумал добыть вино из лесной черники. Опыт удался: розлив 1882 и 1883 годов вышел отменного качества и такой полезный, что в лазаретах им заменили французское красное. Да... В Сибири, между прочим, много черники, и по виду она схожа с германской. Эх, нашелся бы денежный молодой человек да решился бы дать своему капиталу «черничный ход»! Отчего бы и не найтись? В Сибири немало капитальных людей, в Благородном собрании недавно опять говорили, что и высшая администрация под обаянием негоциантов; и сами святые отцы кормятся от наших щедрот. Да, слышать это, конечно, приятно, но только среди своих, после рюмки-другой, да под музыку оркестра Редрова. А на трезвую голову у себя на дому мысли бродят негордые. Взять хотя бы и его самого: купец-гильдеец, а сыновья — не помощники, некому дело передавать. Что за несправедливость такая: потомственные коммерсанты без коммерческой жилки? Вроде и время сейчас самое подходящее, даже и учёные из копейки вытягивают рубли. Местный ВСОИРГО получает субсидию в две несчастные тысячи, но при этом содержит роскошное здание и имеет на счёте семь тысяч. Добывает чем может, даже стулья в прокат отдаёт, и дорого; а лекции господина Раевского позволили и сейсмометр купить!
Конидий Флегонтович невольно вздохнул, подумав, сколько сам заработает за эту зиму — и снова принялся рассчитывать и прибрасывать: «Если провизор Юргенс твёрдо стоит на том, что веснушки, жёлтые пятна, прыщи отступают перед борно-тимоловым мылом, значит, он запросит не менее половины рубля за кусок. Это дорого, но возьму, куда деться!»
Долго шагает по кабинету, выбрасывая вперёд ногу с болящей коленкой, но постепенно та успокаивается, и походка обретает привычную вкрадчивость. Конидий Флегонтович велит подать самовар, присаживается к столу и задумывается. Внутри уже теснятся слова и просятся на бумагу. Но только после чая со сливками, покраснев и размякнув, пишет: «Я, в бытность мою в нынешнем лете в Крыму, приобрел большую партию южнобережных виноградных вин известных фирм и преимущественно садов Кастель. Предлагая вниманию публики означенные вина, имею честь присовокупить, что они выбраны мною лично, совершенно выдержанные и лучшего достоинства. При покупке их непосредственно у крымских виноделов, заинтересованных в распространении вин в Восточной Сибири, я воспользовался значительною уступкой в ценах. Кроме того, вина отправлены были в Сибирь наиболее выгодным провозом, что даёт мне возможность продать их сравнительно по невысоким ценам и сделать по возможности общедоступными».
Конидий Флегонтович облегчённо вздыхает, улыбается — и сон, наконец-то настигает его.
Просыпает бодрым и с мыслью о предстоящей дороге. За чаем перечитывает объявление, выделяет «по возможности» запятыми и смотрит лукавым взглядом на большие кабинетные часы. А они продолжают отмерять первый день нового, 1886 года.
«До сведения любителей швейцарского сыра»
— Дорог хлеб! — сокрушались в Иркутске весной 1865-го, когда цена на него поднялась до 1 руб. 35 коп. за пуд. Прошедшее лето было холодным, дожди долго не давали хлебам колоситься, а потом не успевшее налиться зерно приморозил иней. Почти все яровые ушли под косу, одна только озимая рожь смогла вызреть. Но поля под ней были очень невелики, и уже с осени ценник на хлеб подскочил с сорока копеек за пуд до девяноста. А за ним потянулись и остальные — как водится. В предместьях охнули, но на главных иркутских улицах не отказались от королевских сельдей, трюфелей, анчоусного паштета, ветчинной колбасы, уральских балыков, конфет московской фабрики Абрикосова... Витрины больших магазинов всё так же впечатляли разнообразием ассортимента.
Каждый торговец держал нос по своему покупателю. К примеру, иркутский купец Александр Балакшин зарабатывал на любви к швейцарскому сыру. Подавая в газету объявления, он так и писал: «Честь имею довести до сведения любителей швейцарского сыра…» В середине 1860-х можно было заказывать этот недешёвый продукт в немалом количестве. Богатые завсегдатаи винных погребов Ивана Хаминова прикупали сыр к портерам «Аллекок» и «Лучший». Сановитые дамы, ценительницы чёрного бальзама из Риги, ликёров от Штридтера и (совсем уж тайком от мужей) сладких водок от Швайе, предпочитали «Пармезан» и «Зелёный» — и Балакшин постоянно их подвозил. А в качестве бонуса предлагал… духи «Ангарская вода». Он вообще был редкий выдумщик; так в августе 1864-го в «Иркутских губернских ведомостях» появилось объявление: «В магазине моём продаются изготовленные мною свечи, по 11 часов и более каждая. Цена за 4 свечи — 35 коп. Отпуск производится не более 4-х в одни руки, в виде опыта, какое будет заявлено на них требование и как они себя зарекомендуют. Александр Балакшин».
Эта, экспериментальная партия не устроила изобретателя. В перерывах между торговыми операциями он продолжил опыты и четырнадцать месяцев спустя получил-таки свечи, горевшие долго (до двенадцати часов каждая) и ярко. При этом час освещения обходился в половину копейки. То есть купец, державший магазин для богатых, нашел способ привлечь обычного покупателя и добился этого исключительно собственным умом и старанием. Он так и заявил со страниц губернских «Ведомостей»: «Цель труда моего — к пользе людей небогатых». Что в ту пору, добавим, было непременной составляющей статуса. Неудивительно, что 30 октября 1865 года в тех же «Иркутских губернских ведомостях» появилось исполненное торжества объявление «Александровские свечи».
С надеждой на ответное чувство
Среди торговых объявлений 1860‑х годов встречались и вдохновенно написанные. Они сразу угадывались по особой, приподнятой интонации и мелодике. Подателей таких объявлений в редакциях называли негоциантами, хоть далеко не все они были крупными коммерсантами. Их отличал не масштаб торговых операций, а влюблённость в каждое своё предприятие и каждый товар. Такие предприниматели не отдавали рекламные тексты на откуп приказчикам, а писали их сами, когда приближался «момент такой».
Торговец обувью Константин Иодловский несколько раз откладывал поездку в Варшаву: продажи сейчас были хорошие, но, может быть, главным образом потому что он сам встречал покупателей прямо у входа. Так встречал, чтобы каждый мог подумать: именно меня здесь и ждут! А уж дальше клиента подхватывали помощники: усаживали в удобные кресла, расспрашивали, предлагали, подносили нужный размер и помогали примерить. Раскрутив таким образом маховик торгового дня, Иодловский переходил в мастерскую и там тоже делал несколько запусков, перед тем как вернуться. А, когда он уедет за материалами, покупатели могут подумать, что хозяин сменился, а, значит, нет и прежнего качества. В общем, нужно было объясниться, предупредить — и в редакции местных газет улетело объявление: «Во время отсутствия моего мастерская и магазин, существующие под моим именем, будут продолжать свои занятия под управлением человека, знающего это дело, с ответственностью за точность исполнения всех заказов и требований, какие только могут случиться».
На случай же, что поездку сочтут увеселительной, было сделано дополнение: «Желая более соответствовать условиям требований и вкусу потребителей, я решился лично съездить за закупом сапожного товара в Москву, Санкт-Петербург и Варшаву, как города более известные у нас доброкачественностью выделки кож. А также при этом сделать выбор обуви готовой всех сортов и для различных возрастов обоего пола. Одним словом, цель моей поездки есть улучшение производства заведения моего. Извещая о сём почтеннейшую публику, надеюсь, что не только вполне оправдаю приобретенное мною до сего времени мнение, но и заслужу одобрение». Кажется, получилось неплохо, вот только, пожалуй, не хватает вступления — и Иодловский с румянцем удовольствия на лице приписал: «Имея в Иркутске сапожное и башмачное заведение, а также магазин готовой обуви в собственном доме, на Большой улице и занимаясь этим специально, я успел приобрести некоторую известность и вместе с тем узнать в точности все местные требования насчет обуви, какого она должна быть достоинства, и все условия потребностей в этом отношении».
Редакционный фельетонист не удержался, съязвил:
— Текст такой вкрадчивый, витиеватый, но при этом и чувственный — как при расставании с женщиной, от которой хочется, чтобы дождалась.
Возвратясь из поездки, Иодловский немедленно сообщил об этом через газеты — с большой надеждой на ответное чувство. Оно было.
Реставрация иллюстраций: Александр Прейс