Короли и кошмары: 280 лет со дня рождения Франсиско Гойи

30 марта исполняется 280 лет со дня рождения испанского художника Франсиско Гойи. Он написал сотни портретов знати и пользовался большим успехом у богачей, но для потомков куда важнее его «обратная» сторона: странные картины, которые художник скрывал от посторонних глаз, а также серии мрачных офортов «Капричос» и «Бедствия войны». В Гойе сочетались карьеризм и бунтарство, смелость и тонкий расчет. Выходец из простой провинциальной семьи, Гойя заслужил покровительство испанского короля и гнев инквизиции, но умел балансировать на грани и сочетать обязанности придворного живописца с созданием поистине революционного искусства.

Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес был родом из Сарагосы, города на северо-востоке Испании, столицы провинции Арагон. Его отца Хосе ценили там как хорошего мастера по золочению, и он передал свое ремесло среднему сыну Томасу. Старший сын Камилло стал священником, что тоже понятно, поскольку отец работал преимущественно для церкви, а вот младший Франсиско выбивался из общего ряда, всерьез планируя податься в матадоры. Это направление родителей никак не устраивало, поэтому, заметив, что дитя проявляет интерес к рисованию, отец поспешил отдать его учиться к местному художнику Хосе Мартинесу.

Не утруждая ученика уроками, тот заставлял его копировать картины и гравюры старых мастеров. Занятие полезное, но Франсиско ощущал нехватку знаний и обратился за ними к арагонскому скульптору Хосе Рамиресу, но и у того вся педагогика сводилась к копированию. Гойя делал слепки со скульптур, и это помогло ему хорошо изучить человеческую анатомию.

Со школьным образованием тоже как-то не клеилось: до конца жизни художник писал с ошибками, и это его изрядно смущало, учитывая, что, когда он стал знаменитым, круг его общения составляли интеллектуалы и аристократы.

Целью юного Гойи было попасть в Королевскую академию изящных искусств Сан-Фернандо. Дважды он безуспешно участвовал в проводимых ею конкурсах, но неудачи не обескураживали его: недостаток мастерства молодому Гойе компенсировал избыток амбициозности.

[embed]https://profile.ru/culture/iskusstvo-plyt-po-techeniju-185-l...[/embed]

Гойя вообще был, что называется, горячим парнем, недаром в детстве его так будоражила коррида. Он был не дурак подраться, и его переезд из Сарагосы в Мадрид связывают не только с желанием расти как художник, но и с тем, что в родном городе он якобы сильно покалечил или даже убил кого-то в уличной драке.

Бросив попытки поступить в академию, Гойя искал способы закрепиться в столице и совершенствоваться в своем искусстве. И в том и в другом ему помог земляк и тезка Франсиско Байеу. Старше Гойи на 12 лет, он в то время был уже профессором Академии Сан-Фернандо.

Байеу получил заказ на оформление Королевского дворца, и это стало большой удачей для Гойи, ведь как помощник мастера он имел возможность видеть множество собранной там великолепной живописи разных стран и эпох, недоступной для глаз простых смертных. Это было более важной школой для художника, чем вся учеба в Сарагосе.

За пять лет работы у Байеу Гойя скопил достаточно денег, чтобы в возрасте 24 лет отправиться в Италию изучать великих мастеров Возрождения. Из этого путешествия, занявшего полтора года, он вернулся не в Мадрид, а в родной город. По одной версии, навещал заболевшего отца, по другой – следовал продуманной стратегии покорения мира. Рассудив, что лучше быть большой рыбой в маленьком пруду, чем рыбешкой в океане, Гойя явился в Сарагосу в ореоле пусть не великой, но все-таки славы живописца, только что вернувшегося из Рима, и притом ученика «самого Байеу» – а арагонцы очень гордились земляком, преуспевшим в столице.

[caption id="attachment_1839922" align="aligncenter" width="1200"] Франсиско Гойя во время путешествия по Италии, около 1771 года[/caption]

Гойя сходу включился в конкурс эскизов для росписи плафона крупнейшей городской церкви Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар (Базилика Богоматери Столпа) и выиграл его, не в последнюю очередь потому, что согласился на меньший гонорар, чем просил его конкурент, более известный в то время Антонио Веласкес из Мадрида (не путать с Диего Веласкесом).

Созданная Гойей фреска «Поклонение имени Бога» произвела сильное впечатление на всех и открыла ему дорогу к другим крупным заказам на родине, таким как роспись оратория дворца Собрадиэль и цикл из 11 фресок на темы из жизни Пресвятой Девы для картезианского монастыря Аула Деи.

[caption id="attachment_1839923" align="aligncenter" width="1200"] Картина Гойи «Поклонение имени Бога»[/caption]

В 1773 году художник женился на сестре своего старшего товарища и наставника Байеу Хосефе. Жену он звал Пепой. У них родилось пятеро детей, из которых выжил только один, Хавьер, тоже ставший художником. Поговаривают, что Гойя женился только потому, что Пепа была от него беременна, а на самом деле он ее особо не любил и часто имел романы на стороне. За жизнь он написал с дюжину автопортретов, не говоря уже о портретах различных дам, а вот Хосефу рисовал лишь единожды.

[embed]https://profile.ru/culture/140-let-pablo-pikasso-velikomu-hu...[/embed]

Для карьеры нашего героя этот брак имел более чем положительные последствия: Гойя поселился в Мадриде в доме своего новоиспеченного шурина Байеу, работал в его мастерской, а тот, получив статус придворного художника короля Карла III, продвигал зятя как мог, в частности устроил ему первые заказы для Королевской шпалерной мануфактуры святой Варвары, а попросту – Санта-Барбары.

Задачей Гойи было писать картоны, изображение с которых потом переносилось на гобелены. Эта работа кормила Гойю не один десяток лет, а кроме того оказала влияние на его манеру письма. Ткачам было сложно переносить на гобелен тонкие цветовые переходы и детали, и Гойя поначалу воевал с ними за реализацию своих идей, но со временем, наоборот, сам стал работать в более простой и контрастной манере, делая акцент на выразительности, а не искусности отделки, даже когда писал не для гобеленов.

Одним из главных его заказчиков стал принц Астурийский, в будущем монарх Карл IV. Он был очень доволен Гойей и впоследствии, взойдя на трон, покровительствовал художнику.

Уже в первых картонах для гобеленов Гойя начал осуществлять свою маленькую «революцию в искусстве». Вместо принятых в ту эпоху сюжетов на библейские или античные темы он изображал сценки из повседневной жизни испанцев: уличные игры детей, танцы, охоту, драки возле кабаков. По сравнению с сумрачным настроением его поздних работ ранние картоны Гойи, такие как «Зонтик» или «Воздушный змей», лучились жизнелюбием и оптимизмом.

[caption id="attachment_1839925" align="aligncenter" width="1200"] Картина Гойи «Зонтик»[/caption]

Принцу, да и королю, приветствовавшему новые веяния, такая непосредственность нравилась, и Гойя все больше смелел. Вскоре ему доверили руководить всеми художниками, делавшими эскизы для мануфактуры.

За несколько лет работы Гойя настолько осмелел и окреп, что начал конфликтовать со своим шурином и благодетелем Байеу. В 33 года он удостоился личной аудиенции у Карла III, который обсудил с ним его труды. Далеко не каждый художник, работавший на короля, удостаивался такой чести.

[embed]https://profile.ru/culture/mechta-o-chistote-i-ravnovesii-15...[/embed]

На следующий год, представив свою работу «Христос на кресте» и внеся полагающийся денежный взнос, Гойя получил звание академика Академии Сан-Фернандо. Вскоре после этого Байеу привлек его к новой росписи собора Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар, того самого, с которого 10 лет назад началось восхождение Гойи к славе. Фреска «Царица мучеников» была исполнена им в очень своеобразном экспрессивном и контрастном стиле и не понравилась ни Байеу, ни церковной комиссии. Но Гойя отказался ее переделывать, заявив критикам, что они ничего не смыслят в искусстве.

К этому времени художник успел сколотить приличное состояние и съехал от шурина, обустроив собственный дом. Он стал востребованным портретистом, получая множество заказов от знати. Одним из постоянных заказчиков и покровителей Гойи было семейство маркиза де Пеньяфель.

В 1885 году 39-летнего Гойю назначили вице-директором живописного отделения Королевской академии (директором был Байеу), а в следующем году он получил звание королевского художника. Звучит громко, но этот статус был лишь нижней ступенью иерархии, а Гойя метил на самый верх. Для этого надо было сначала перейти в разряд придворных художников, и затем уже стать первым придворным художником. Это высшее звание открывало доступ к королю и управлению всеми государственными заказами. Первым придворным художником в 1886-м стал Франсиско Байеу. Как старший по возрасту в карьерной гонке он много лет шел на шаг или два впереди своего амбициозного зятя.

Через пару лет, после смерти Карла III в 1788 году и восшествия на престол его сына Карла IV, всегда благоволившего Гойе, наш герой сократил дистанцию, поднявшись на ступень вверх и став придворным художником. Но тут в соседней стране произошло событие, сильно повлиявшее и на жизненный путь Гойи, и на само его искусство: во Франции началась революция.

Опасаясь повторения «французского сценария», испанская монархия предсказуемо принялась бороться со всеми проявлениями инакомыслия среди подданных. А Гойя при всем его карьеризме был изрядным вольнодумцем. Круг его общения составляли такие испанские интеллектуалы и поборники идей просвещения, как Гаспар Мельчор де Ховельянос и Франсиско Кабаррюс. Его друзей начали арестовывать и ссылать, но наш герой всегда умел обходить острые углы и мудро решил переждать тревожное время, отправившись в Валенсию, а потом в Андалузию.

[embed]https://profile.ru/culture/oskolki-kristalla-170-let-so-dnya...[/embed]

Впрочем, настоящей опалы не последовало. Наоборот, Гойя добился всего, о чем прежде мечтал: в 1795-м, после смерти Байеу, занял место директора отделения живописи Королевской академии, а четыре года спустя стал первым придворным художником. Но по дороге к вершинам богатства и славы он потерял нечто существенное – здоровье. Оно было подорвано загадочной болезнью в 1793 году, сначала парализовавшей художника, а затем, когда паралич прошел, навсегда лишившей его слуха.

Два века между биографами Гойи идет спор, что же это была за напасть. Одни предполагают, что художник получил сильную интоксикацию из-за долгой работы со свинцовыми белилами, другие – что страдал сифилисом. Несколько лет назад появилась еще одна версия – болезнь Сусака, редкое аутоиммунное заболевание, поражающее сосуды головного мозга, зрительной и слуховой систем человека. В пользу этой гипотезы говорит то, что Гойя с детства жаловался на проблемы с ушами.

Болезнь проявлялась не только глухотой, в которой художник прожил всю вторую половину жизни, но и депрессивными состояниями, которые оказывали несомненное влияние на его творчество, становившееся все более мрачным и тревожным. Но дело было не только в физиологии. К невеселым темам подталкивали сами события того времени: террор во Франции, Пиренейская война между французами и испанцами, закончившаяся поражением последних, ущемление властями гражданских свобод как реакция на французскую революцию. Все это порождало гнетущие опасения, что Европа вступает в новую темную эру.

В это неспокойное время Гойя, которому пошел шестой десяток, параллельно с парадными портретами и церковными фресками начал писать довольно странные вещи. Например, шесть небольших картин на тему колдовства и дьявольщины, которые он подарил герцогу Осуне в 1798 году. Мотив одной из них, «Шабаша ведьм», где дьявол представлен в виде козла, спустя 20 лет художник повторит в еще более мрачном «Большом козле» из своего «черного» цикла.

[caption id="attachment_1839927" align="aligncenter" width="1200"] Картина Гойи «Шабаш ведьм»[/caption]

В общении с коллегами он называл эти вещи «кабинетными картинами», объясняя, что пишет их потому, что здоровье якобы временно не позволяет ему работать над большими заказами, а такие скромные картины служат ему утешением. На самом деле болезнь была хорошим поводом, чтобы уклониться от придворной работы, которая ввиду множества ограничений не давала его художественной фантазии развернуться в полную силу.

И Гойя начал творить для себя или, как это называется у писателей, в стол. Так появились «Кораблекрушение», «Пожар, огонь в ночи», «Нападение разбойников», «Двор сумасшедших», «Каннибалы созерцают человеческие останки» и другие жутковатые картины, украсить которыми свой дом могло прийти в голову только человеку с весьма специфическими вкусами.

Это были очень экспрессивные работы, столь сильно эмоционально заряженные, что казалось, будто они кричат. Потеряв слух, художник приобрел необыкновенную выразительную силу.

В это же время Гойя создает серию из 80 офортов, получившую название «Капричос», то есть «Причуды». Это была хмурая сатира, бичевавшая пороки разных слоев испанского общества: ханжество, суеверие, алчность и прочие. После 20 с лишним лет работы на королевский двор Гойя вдруг решился на своего рода просветительскую проповедь с помощью искусства. Техника офорта позволяла печатать сколько угодно копий «Капричос»: серию можно было купить в мадридской парфюмерной лавке, правда, за очень немалые деньги.

[embed]https://profile.ru/culture/energiya-i-bol-170-let-van-gogu-h...[/embed]

Помимо коротких названий («Бука идет!», «Нас никто не видел», «Они говорят "Да" и протягивают руку первому встречному»), оттиски содержали более пространные пояснения: «Монахи призывают паству к смирению и аскезе, а когда никто не видит, предаются чревоугодию». Или, например, самый знаменитый из офортов «Сон разума рождает чудовищ»: «Воображение, покинутое разумом, порождает немыслимых чудовищ; но в союзе с разумом оно – мать искусств и источник творимых им чудес». Одно время считалось, что автором этих комментариев был сам Гойя, но исследования показали, что это дело рук его современников, хотевших помочь художнику донести его идеи. А замысел Гойи был как раз, наоборот, в том, чтобы зритель сам расшифровывал его аллегории.

Гойя успел продать 27 экземпляров «Капричос», когда его произведением заинтересовалась инквизиция, обратившая внимание на антиклерикальные выпады в нескольких офортах, а два рисунка и вовсе приняв на свой счет. Художнику дали понять: его ждут серьезные проблемы. Позже он узнал, что кто-то написал на него донос. Осторожный Франсиско прекратил продажу, а через несколько лет, чтобы окончательно обезопасить себя, преподнес «Капричос» в дар Карлу IV.

Но инквизиция так просто от Гойи не отстала. Ее следующей мишенью стала картина «Маха обнаженная», моделью для которой, как поговаривали, была покровительствовавшая живописцу герцогиня Альба. Герцогиня или просто маха (то есть горожанка из простонародья) – для инквизиции разницы не было, главное, что обнаженными в то время можно было изображать только мифических персонажей, а никак не реальных людей.

Гойе и в этот раз удалось уйти от суда, прикрывшись тем, что полотно написано для частной коллекции и его никто не видит, кроме владельца. Но с тех пор до конца жизни боязнь инквизиции стала одним из его постоянных наваждений.

Став в 1799-м первым придворным живописцем Карла IV, Гойя получил заказ написать коллективный портрет королевской семьи. Его «Портрет семьи Карла IV» был далек от льстивой парадной живописи. Гойя словно фотограф поймал короля и его родню в объектив, ничего не приукрашивая. Не забыл он вставить в картину и себя, пусть и в тени, на заднем плане, намекая, что как художник он тоже имеет определенную власть над реальностью.

[caption id="attachment_1839926" align="aligncenter" width="1200"] Картина Гойи «Портрет семьи Карла IV»[/caption]

В этом, конечно, была отсылка к «Менинам» Диего Веласкеса, за полтора века до того показавшего, что живописец может экспериментировать, даже когда пишет венценосную фамилию. Но у Гойи главные эксперименты были вне его придворной работы.

Особенно плодотворными в этом смысле стали тяжелые годы французской оккупации, когда Наполеон вторгся в Испанию и поставил королем своего брата Жозефа. Гойя формально сохранил статус первого придворного художника, присягнув новому монарху, за что потом получал попреки.

Трудные времена дали художнику импульс для новой серии мрачных «кабинетных картин»: «Внутри тюрьмы», «Чумная больница», «Бандит убивает женщину», «Повешенный монах». Были и работы, прямо говорящие об ужасах войны: «Женщины подверглись нападению солдат», «Казнь в военном лагере».

Наблюдая за страданиями простых испанцев, Гойя создал особую серию из 82 офортов, назвав ее «Бедствия войны». Именно ее и «Капричос», а не парадные портреты, вспоминают в первую очередь, когда говорят о Гойе.

Уже после изгнания французов он по памяти написал две свои знаменитые полудокументальные картины «Восстание на Пуэрта дель Соль 2 мая 1808 года» и «Расстрел мадридских повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года».

За освобождением Испании последовала реставрация монархии: Гойя продолжил быть первым придворным художником, на этот раз у недолюбливавшего его Фердинанда VII. В 1820 году Фердинанда пытался свергнуть генерал Риего, которому Гойя симпатизировал, но революция провалилась, и очень не любивший все либеральное монарх вернулся на трон.

За всю свою долгую жизнь Гойя так устал от этой чехарды, что в конце концов решил затвориться от мира, купив в пригороде Мадрида, по дороге в Сеговию, дом, где поселился со своей экономкой, а по совместительству любовницей Леокадией Вейс. Жену Пепу он похоронил еще в 1812 году.

Это жилище, получившее среди местных жителей название «Дом глухого», стало очагом последней мощной творческой вспышки великого мастера. Гойе было около 75 лет, когда он, пережив незадолго до того очередную едва не унесшую его в могилу болезнь, приступил к необычной работе: прямо на стенах комнат двухэтажного здания он написал полтора десятка картин самого невеселого свойства. Апофеозом жути была, конечно, «Сатурн, пожирающий своего сына» – аллегория консервативной власти, подавляющей все новое и молодое. Но и «Два старика едят суп», и «Шабаш ведьм», и «Поединок на дубинах» вполне могли спровоцировать ночные кошмары у впечатлительных зрителей. По доминирующему тону и настроению потомки назвали эту серию «черными картинами».

[caption id="attachment_1839924" align="aligncenter" width="1200"] Гойя перед своими мрачными «черными картинами»[/caption]

Гойя практически никого не пускал в «Дом глухого», так что «черная живопись» получилась доведенным до крайней степени выражением его идеи полусекретного искусства для себя, начатой в «кабинетных картинах». Мир вполне мог бы так и не увидеть эти произведения, если бы купивший дом полвека спустя после смерти Гойи французский банкир Фредерик Эмиль д’Эрлангер не попросил знакомого реставратора перенести настенную роспись на холст. Показанные вскоре после этого в Париже «черные картины» вызвали у публики оторопь.

Сам «Дом глухого» не уцелел. На его месте теперь станция мадридского метро «Гойя».

В 1823 году Гойя смог покинуть Испанию под предлогом лечения на минеральных водах во Франции и последние пять лет жизни прожил в Бордо, где обитали многие его испанские друзья-диссиденты. Он продолжал зарабатывать портретами, а «для души» писал все ту же жуть, что и в «Доме глухого», а порой даже еще более страшную. Достаточно посмотреть на его акварели «Мужчина ищет блох в своей рубашке», «Монах разговаривает со старухой» или «Мужчина ест лук-порей», чтобы понять, что безумное искусство англичанина Фрэнсиса Бэкона возникло не на пустом месте.

Глядя на эти работы, можно подумать, что их автор пребывал в глубокой депрессии, но друг Гойи «испанский Мольер» драматург Леандро Фернандес де Моратин увидел его в то время совсем иным: «Глухой, старый, неуклюжий и слабый... и такой довольный, и такой ненасытный в своем стремлении познать мир». Видимо, кровь несостоявшегося матадора все еще бурлила в нем. Гойя умер, когда ему было 82.

Его наследие составляет около 700 картин, почти 300 офортов, сотни рисунков и картонов для гобеленов, десятки церковных фресок. Он прошел путь от веселых сценок для Санта-Барбары, придворных портретов и попыток изменить мир художественной проповедью в «Капричос» до безысходности «черных картин» и мрачных акварелей. Но его последней работой стала «Молочница из Бордо» – и в этой картине нет никакого мрака, а есть нежность, тихая красота и свет. Некоторые специалисты даже сомневаются, что ее писал Гойя. Хочется верить, что это все-таки был он.