СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ (4)
Мы уходим, уходим, уходим, уходим...
Действительно, в Мексике начались интересные дела, но это уже тема для книги о Мексике, а поскольку мы ведем речь о Центральной Америке, давайте не распыляться. Пунктиром: в начале марта 1823 года мексиканские республиканцы (народ очень разношерстный, от безысходного жулья в мундирах и сюртуках до кристальных идеалистов), временно объединившись, восстали против совершившего массу ошибок Агустина I, и его Империя, искусанная со всех сторон, рухнула, просуществовав не более года.
Для Висенте Филисола такой зигзаг судьбы означал, что необходимо определяться. Отныне он никого не представлял, стал сам себе и своему корпусу полным хозяином, и многие на его месте попробовали бы играть свою игру, - благо солдатики своего генерала любили, а гватемальские консерваторы считали своим, - но политика его ни тогда, ни позже не интересовала, на первые места никогда не рвался, и никакого интереса в Гватемале, кроме сознания ответственности за спокойствие и порядок, не имел.
Поэтому теперь, когда все инструкции утратили силу, генерал (император успел присвоить полковнику очередное звание), перестроился на ходу, - и утро 29 марта началось с сюрприза. Все политзаключенные, - и обычные говоруны, и мятежники, - вышли на свободу, мексиканец публично принес им официальные извинения, и собрав двухпартийный актив, сообщил: Мексика вступила в сложный период и вынуждена заботиться о себе . А потому, поскольку ввверенные ему регионы «не должны рухнуть в хаос анархии и беззакония», по его мнению, нет никакого иного выхода, кроме как вернуться к статус-кво «до Империи», - то есть, к Акту о Независимости 15 сентября 1821 года, - и срочно созывать Национальный Конгресс.
Либералы откликнулись овацией, консерваторы предприняли последнюю попытку уговорить дона Висенте остаться в качестве «гаранта стабильности», можно за деньги, но не преуспели («Я мексиканский офицер, мой долг служить Мексике!», - ответил генерал) и далее работали в полной симфонии, организовав честные выборы. После чего, 24 июня, генерал Филисола, как временный правитель, дал старт заседаниям нового органа власти, торжественно и от всей души передав бразды правления его председателю, своему недавнему противнику падре Хосе Матиасу Дельгадо, а уже 1 июля появился декрет об полной независимости Соединенных провинций Центральной Америки и от Испании, и от Мексики, и вообще от кого угодно в любом полушарии.
Далее ограниченный контингент уже не вмешивался ни во что, а в августе отправился домой (цветами мексиканцев не провожали, но и не плевали вслед, а дону Висенте даже выдали почетную грамоту), - и на этом простимся с генералом Филисолой, о котором будет время вспомнить в книге про Мексику, где он проявит себя еще не раз, и наилучшим образом. Делегаты же Учредительной ассамблеи, по одному от каждых 30 тыс. мужских душ, - 28 от Гватемалы, 13 от Сальвадора, 11 от Гондураса, 8 от Никарагуа и 4 из Коста-Рики, - приступили к законотворчеству.
Начали с оргвопросов. Избрали Триумвират, - временное правительство, - во главе с полковником Мануэлем Хосе Арсе, героем восстаний в Сальвадоре. Задобрили чинами и премиями людей с ружьями, требовавших «платы за кровь». Упразднили сословия, отменили титулы, утвердили всеобщее равенство. Потом надолго застряли, обсуждая вопрос о рабстве. В сущности, вопрос не стоял очень уж остро, - рабов было немного, все «домашние», жизнью довольные, на свободу не рвались, да и среди делегатов сторонников рабства насчитывалось немного, даже среди консерваторов, - но собственность ведь! А собственность просто так не отнимешь.
Цугцванг. И никак не могли понять, как выйти из тупика, никого ни в чем не ущемив. В этом смысле самые радикальные радикалы совпадали во мнениях с самыми заскорузлыми ревнителями старины. Например некий Хосе Симеон де Каньяс, считавшийся «закоренелым якобинцем», доставленный в зал заседаний на носилках, говорил так: «Я тяжело болен, и все же приполз сюда, чтобы внести предложение, направленное на благо страждущего человечества... Я прошу и требую, чтобы сегодня же наши братья-рабы обрели свободу, - но без попрания уважения к правам собственности!».
В итоге решили, что стариков освободят бесплатно, детей до 12 лет - за 25% рыночной цены, а взрослые мужчины обязаны оплатить владельцам свою и своих женщин стоимость. Хотят ли негры свободы на таких условиях, никого не волновало: в законе прописали, что свободные черные граждане, если не захотят платить, будут отвечать, как за кражу. И для такого консенсуса потребовались три месяца, куда больше, чем на, казалось бы, куда более сложный вопрос о федеральных выборах…
Si с оговорками
Впрочем, нет. Как раз вопрос о выборах считался простым, - ибо образец имелся: в провинциях уже отработали технологии, выбрали «слуг народа», даже приняли местные конституции, утвердив полный набор признаков полноценной державности: флаги, гербы, законы, суды, армии, полиции, таможни, право вести самостоятельную внешнюю политику. Оставалось только по всем правилам дооформить властную вертикаль, определив границы полномочий еще не существовавшего Центра.
Работа спорилась. Правда, по ходу дебатов выяснилось, что размежевание между либералами, желавшими всё сразу, и консерваторами (им прилепили обидное прозвище serviles – «услужливые»), не желавшими великих потрясений, зашло достаточно далеко, и компромиссы находить сложно. Но, вместе с тем, ни те, ни другие не имели абсолютной поддержки избирателей, поэтому приходилось искать баланс, договариваться (например: мы вам - запрет работорговли, а вы нам - сохранение привилегий церкви), отложив до лучших времен попытки подмять всё, - ибо никто не хотел развала.
Поэтому, хотя градус взаимных претензий порой повышался (случилось даже несколько дуэлей без смертельных исходов), так или иначе шли другу другу навстречу, так что, все пять провинций, - ныне «абсолютно свободных республик», - обзавелись и парламентами, и правительствами, и «начальниками государств», которых постановили не величать президентами, дабы сей высокий титул принадлежал одному лишь главе федерации, которую следовало поскорее сформировать.
Вот над этим трудились упорно. Ведь, как известно, трамвай построить – это вам не ешака купить, а учреждать державу на пустом месте – куда как круче, чем трамвай построить. Если же еще и сшивать из лоскутов, на скорую руку, так и вообще задача не для средних умов. По такой уважительной причине, летом 1824 года, как только приступили, сразу пошли вопросы.
Прежде всего: что, собственно, строим, amigos? Нет, ясно, что республику, но какую? Избранники Гватемалы предлагали унитарную, с сильным центром и слабыми провинциями, как было во Франции до Реставрации, представители провинций настаивали на федерации равноправных субъектов, как в США. Аргументы звучали в избытке, но чаша весов зависла в равновесии.
С одной стороны, логично же: при хреновейшей инфраструктуре, плохих дорогах, разбросанности территорий федерализм неизбежно будет подпитывать сепаратистские чаяния, и прощай единство. Стало быть, центр должен быть сильным, чтоб не пропасть по одиночке. И не надо слепо копировать опыт Штатов. Там-то и с дорогами, и с портами, и с промышленностью, и с навыками самоуправления все в порядке, и федерация была естественным шагом, ради общей борьбы с Британией, а здесь внешнего врага нет, зато есть все предпосылки для раскола. Так?
Ну да, все так, соглашались посланцы Сальвадора, Гондураса, Никарагуа и Коста-Рики. Все верно. Но мы же тут все взрослые, разумные люди, и все всё понимаем. Даже не говоря о партийных разногласиях, дать Центру максимальные полномочия означает создать соблазн диктовать субъектам свою волю, - а мы не хотим в один прекрасный день стать подданными очередной тирании, даже в республиканской тоге. Мы слишком дорого заплатили за нашу независимость (тут в зале фыркали), и не поступимся.
В конце концов, приняли все-таки вариант, почти дословно списанный с конституции США, - провинциалов было больше, да и среди коренных гватемальцев нашлись фанатики либерализма, полагавшие, что свободы не бывает слишком много, и 22 ноября 1824 года конституция Федеративной республики Центральной Америки, была утверждена, - а дальше пошла полоса признаний: Колумбия, Великобритания, Нидерланды, Штаты. Оставалось только избрать федеральное руководство.
Уникальный лидер
Обычно на этом этапе единодушие исчезает, - у каждого амбиции, каждый в своем понимании Гулливер в стране лилипутов, - но в данном случае фаворит либералов был очевиден прославленный сальвадорец Мануэль Хосе Арсе. Ярый поклонник общечеловеческих ценностей, федералист, не говоря уж о том, что герой 1811 года, и герой войны с Мексикой, и победитель при Эль-Эспино, и «мученик свободы» (сидел и при «тирании», и при «окупации», а к тому же совсем недавно, в январе, быстро покончил с монархистами и сепаратистами, попытавшимися увести из общего дома Никарагуа. Все за?
Нет, за были не все. Полностью поддержала героя только либеральная фракция, консерваторы выдвинули своего кандидата, доктора Хосе Сесилио дель Валье, причем из Гондураса, а не из Гватемалы, что обеспечило ему голоса serviles из глубинки. В итоге случилась ничья, и медик выиграл у военного, ибо, согласно регламенту, при равенстве голосов победителем считался старший по возрасту.
Однако либералы не сдаются: они срочно послали к одному из своих, маявшемуся дома лихорадкой, и тот подтвердил: да, если бы был в зале, голосовал бы за Арсе. Найти двух отсутствующих консерваторов у группы поддержки старика не получилось, и президентом таки объявили полковника, - но сеньор дель Валье, автоматически ставший «вице», от поста в знак протеста отказался, и сеньор Баррундиа, избранный вместо него, тоже отказался, указав, что не может работать с шефом, легитимность которого под вопросом.
Тем не менее, как вышло, так вышло. Избрали, поздравили, отметили, - и столкнулись с очередной закавыкой: где быть стольному граду будущей Федерации, чтобы никому не было обидно? Ведь ясно же: поскольку у каждой провинции своя история, свои традиции, свои элиты, ни одна из провинциальных столиц под федеральную не годится. И поскольку все должны быть в равном положении, сама жизнь требует строить новый город, центр для всех вместе и ни для кого в отдельности, выделив в особый, не подчиненный местным властям федеральный округ, - как в тех же Штатах построили Вашингтон.
Однако президент Арсе решил иначе. Официально из-за отсутствия в казне средств на столь амбициозный проект. Но фактически, - в этом согласны все его биографы, - по личным причинам. Ему просто нравился Сьюдад-Гватемала, в отличие от шустрого, бойкого, но простецкого Сан-Сальвадора, мощная, солидная, с роскошным собором и аристократической элитой, где имелось все готовенькое, обжитое, удобное, - и спорить не стал никто, потому что дон Мануэль славился упрямством.
В принципе, логика в таком решении была, но негатив перевешивал, ибо властям провинции Гватемала (с президентами, тем паче, только-только избранными и упрямыми, не спорят) пришлось уступить насиженные места и переехать в маленький, без всяких удобств городок Антигуа, а это, поскольку жены многих депутатов перебираться в захолустье отказались, обидело многих депутатов, рассердило немалую часть обычных гватемальцев и напрягло граждан всех остальных провинций.
Но это бы еще ладно, - куда сложнее обстояло дело с вооруженными силами. К этому времени каждое местное правительство худо-бедно небольшие армии сформировало, а вот центр, как выяснилось, не имел ни войск, ни даже территории, где мог бы организовать рекрутские наборы без разрешения местных властей, - и в результате, располагая только небольшой "федеральной гвардией", зависел от доброй воли "штатов", причем, даже если бы удалось найти какое-то вменяемое решение, реализовать его не представлялось возможным, ибо федеральный бюджет существовал, в основном, на бумаге. А это уже была, так сказать, мать всех проблем.
Оно ведь как. Надстройка, понятно, важна, но базис важнее. Нет денег, нет власти, это факт, а факты, как говаривал Мессир, самая упрямая на свете вещь. Денег же взять было неоткуда. При испанцах-то нищее генерал-капитанство плотно сидело на дотациях Мехико, расписанных в Мадриде, а теперь и Мадрид, и Мексика стали зарубежьем, надеяться оставалось только на себя, - но власти бывших провинций, а ныне государств, уже приватизировав все источники доходов, в первую очередь, налоги и таможенные сборы, поступаться своим не собирались. Центру, поспорив, выделили только табачную монополию (притом, что две трети населения курило самокруты), пошлины с внешней торговли (которой фактически еще не существовало), да еще право брать кредиты за рубежом. И вот тут-то щелкнул капкан…
Продолжение следует.