Мое веснушчатое детство-9

Кому из нас не казалось, что в далеком нашем детстве и трава была зеленее, и небо голубее, и вода мокрее... Как же приятно и трогательно возвращаться в свои детские годы, к людям, которых ты любил и они тебя любили. Грустно, что ничего нельзя вернуть назад. Радостно, что все осталось в памяти и в сердце. 

Окончание. Начало опубликовано в рубрике "Ковров в лицах" 25, 26, 28 и 31 июля, 1, 2, 3 и 4 августа.

Картошка. Я уезжаю. Дора

В погожие дни начала октября, когда солнце особенно ласково, воздух прозрачен и рдеют рябины, на усадьбах выбирают картошку. Выбираем и мы: бабушка, Катя, Лида, Витя. Я околачиваюсь рядом. Витя делает костерок, теплинку. На угольках печём картошку. Обуглившиеся картофелины палочками откатываем с углей на периферию костра, обжигаясь, хватаем, перебрасываем с ладони на ладонь, разламываем, посыпаем солью и едим, отодвигая кожуру. Рассыпчатая, белая, пышная картошка необыкновенно вкусна на свежем воздухе после крахмально-воротничковых «шлёп-на-шлёп». Все мы перепачкались в золе: чёрные губы, щёки, руки. Смотрим друг на друга, улыбаясь, всем весело. У всех – белые, белые зубы. Бабушка говорит:

- Каке же вы чумазы,  как анчутки.

Справа и слева от нас, на соседних участках, куда достаёт взгляд, везде – дымки костров. Жгут сухую картофельную ботву. В воздухе – её запах. Пекут картошку. На картофельном поле колготятся птицы, добывая обнажившихся червяков. К нам приходит рыжий Барсик. Сначала он вьётся у наших ног, греется у тлеющих угольков, лениво жмурясь. Вдруг бросается на картофельное поле  и начинает заполошную охоту на птиц. Выбранную и просушенную картошку мы возим на тачке на двор. Вернее, возят Витя, Лида или Катя, а я бегаю за каждой тачкой туда и обратно.

После таких «трудов» с наступлением сумерек, не раздеваясь, не умываясь, я сваливаюсь на топчан в тёмной комнатке и засыпаю крепким, крепким сном. Меня пытаются разбудить, надо умыться, раздеться, но безуспешно.

В 1947 году приехала моя мама, чтобы забрать меня и отвезти в Белоруссию, где жила семья и служил отец. Мама ходила в школу за моими документами. Возвратившись, с довольным видом сообщила бабушке:

- Мария Акимовна сказала: «Мне жаль отпускать такую хорошую ученицу, как ваша Рита».

В этом году в селе построили школу-десятилетку. В ней были классы с 5-го по 10-й. Наша старая начальная школа по-прежнему стояла у пруда, но больше мне не довелось в ней учиться. Во 2-м и 3-м классах я училась в городе Молодечно.

В новой школе разместили приют-интернат для детей-сирот, вывезенных из блокадного Ленинграда. Жители села Осипово, бездетные супруги Доброхотовы, взяли из приюта и усыновили 3-летнюю девочку Дору. Их дом – предпоследний от угла в порядке, который называется «выползни». Доброхотов – служащий Ковровского отделения Горьковской железной дороги. Жена его – неработающая домохозяйка. Односельчане звали её «Чайка». Высокая, стройная она носила летом белые платья, белые шарфы. Муж её одевался в белые полотняные костюмы. Они отличались от крестьянского населения своей внешней и внутренней интеллигентностью. Предки Доброхотовых были священниками. В селе все знали об усыновлении. Приёмные родители не делали из этого тайны. Те же, кто не знал об усыновлении, видя девочку Дору с родителями, удивлялись  разительному несходству кудрявой, черноволосой, черноглазой девочки и её светловолосых, светлоглазых родителей.

Дора выросла в доме приёмных родителей, сама стала мамой, бабушкой. В 1990-х годах её разыскал родной отец, проживающий в Израиле. Мать погибла в блокаду. По приглашению отца Дора ездила в Израиль, повидалась с престарелым родителем. Он уговаривал её остаться, вызвать семью. Но Дора вернулась в Ковров, где жила с мужем, детьми, внуками. Земля, где она помнила себя с младенческого возраста, окружающие люди стали для неё родными и близкими. Воистину: не по крови, а по духу!

Солдатовы

В начале 2000-х годов, когда я поселилась в Коврове, встретила Таню Солдатову, с которой мы лазили на колокольню. Она рассказала, что из их семьи к настоящему времени никого, кроме неё самой, не осталось в живых. Семья её, дедушка, бабушка, отец, его братья, были репрессированы в 30-е годы. Дедушка где-то сгинул. Бабушка возвратилась, отсидев полный срок в женской колонии. Отец Тани и братья его тоже выжили и вернулись. Один из братьев, Михаил, 1918-го года рождения, погиб на фронте. Таня, как член семьи репрессированных, получает пособие. После встречи с Таней я спросила маму, которая ещё была жива, что она помнит о семье Солдатовых.

Воспоминания мамы

Твоя бабушка, Стефанида, дружила с тётей  Любой Солдатовой года с 10-15-го. Муж тёти Любы, Иван Прохорович, - крепкий, хозяйственный мужик. В семье – четверо сыновей: Алексей, Владимир, Анатолий, Михаил. До 30-х годов в их единоличном хозяйстве были кузница, несколько лошадей, сельхозмашины: косилка, сеялка, молотилка, жатка, сортировка. Кроме усадьбы позади дома, они владели большим наделом земли, гектара четыре, по обочине большой дороги  на  Ковров. Моя мама помогала Солдатовым жать рожь, молотить. Мы с мамой и сёстрами ходили к Солдатовым мыться в бане. Баня – большая, чистая, как изба, с пологом, где парились. Я с мамой бывала в доме Солдатовых и мы заставали семью за обедом. Иван Прохорович с сыновьями сидели за столом и между блюдами читали. Они выписывали современные журналы, сельскохозяйственные и другие. Тётя Люба за стол не садилась, а прислуживала мужчинам. В кухне - идеальная чистота. Вдоль стен – резные деревянные закрытые шкафы для посуды и утвари в два яруса. В горнице – застеклённые шкафы с книгами. На дворе – холёные кони, ухоженные коровы, чистые овцы. По стенам – аккуратно развешана конская сбруя. Особенной красотой и статью отличался их рыжий, с белой мордой, конь по кличке Барон. В годы войны ставший уже колхозным конём красавец Барон был отправлен на фронт.

Иван Прохорович был прижимистым хозяином. Он выдавал жене продукты из запасов по норме. Тётя Люба часто приходила к маме занять соль, которая у неё кончалась до срока, установленного хозяином. Мама давала ей соль без отдачи. Наш папанька приносил соли достаточно из паровозных мастерских, где работал. 

В 30-м году большевики стали организовывать колхозы. В селе появились лозунги: «Не вступайте в колхозы»! Никто не знал, кто их пишет, но подозревали Солдатовых. Они передали в колхоз всех лошадей и сельхозтехнику, но сами в колхоз не вступили. Открыто против колхозов не высказывались. В 1932-м году большевики стали агитировать против церквей и религии. Местная власть решила закрыть церковь. С нашей церкви сбросили семь колоколов. Раньше, когда звонил самый большой колокол, его было слышно в Коврове. Я видела, как колокола сбрасывали братья Солдатовы. Меня удивило, что они приняли участие в этом варварстве. Дверь церкви заперли. Потом в ней поместили военный склад. Я помню, как в 20-е годы к празднику Крещения Господня Иван Прохорович Солдатов, староста церкви, вырезал на льду чистого пруда икону Крещения с витыми свечами в подсвечниках и голубями по сторонам её. Здесь же он делал прорубь и вырубал большой сверкающий ледяной крест. Солнце играло, переливаясь радугой разноцветных бликов, на ледяных изваяниях. Мы, детвора, воспринимали это искрящееся чудо, как праздник души, и весело бегали вокруг толпы взрослых. Появлялся священник с паникадилом и певчие. Они пели звенящими голосами. Всё сверкало, звенело, внушало радость. Набегавшись на морозе по улице, мы шли домой есть пироги. В 1936-м году семью Солдатовых арестовали.

Свидание с Осиповом

В 2006-м году, впервые за 43 года (с весны 1963-го, когда простилась с бабушкой) я побывала в Осипове. Село  уже не такое уютное, как прежде. Зияют прорехи от исчезнувших домов. Некоторые превратились в руины. Пруды заросли диким кустарником, скрывшим водные зеркала, отражавшие небо, церковь. Исчезла песчаная плотина, которая жёлтой лентой опоясывала чистый пруд. В ряду приземистых ажурных домиков появились высокие громоздкие «новоделы», лишившие село его патриархального очарования. Вместо песчаной дороги по центру села пролегла шоссейка, громыхающая лесовозами, экскаваторами, башенными кранами. На окраинах села и окружающих лесов – множество свалок. Исчезли золотисто-жёлтые поля ржи, овса с редкой россыпью весёлых синих васильков. Поля заросли сорняками.

С отрадой полюбовалась на милую знакомую церковь. Над ней воздвигнуты кресты. Снаружи она почищена, покрашена. В порядке ограда и ворота. Но внутренняя реставрация только начата. Приведена в относительный порядок частичка храма, примыкающая к входу. В старинной церкви не осталось ничего от её былого великолепия: ни икон, ни настенной росписи, ни утвари. В побелённом извёсткой уголке церкви – русская печь, на стенах – несколько деяний современного живописца. Сегодня – воскресенье, но в церкви нет паствы. Здесь только пожилой священник да три прислуживающих женщины. Они чистят подсвечники. Войдя в церковь, я осенила себя Крестным Знамением, но батюшку не решилась беспокоить.  Однако  он сразу обратил на меня внимание  и спросил:

- Веруешь ли? 

- Да.

- Здесь ли ты живёшь?

- Здесь я родилась и провела детство, но живу в Коврове.

- Вот, все живут где-то, но не здесь. Здесь никто не живёт, в церковь никто не ходит. А тебе – совет: где бы ты не находилась, если видишь священника в облачении и с крестом, подойди, попроси благословения. Через благословение человек получает благодать Божию. Ну, а как тебе прежнее село нравилось ли?

- Да, очень!

Батюшка резко прервал:

- Ничего здесь хорошего не было. Церковь изгадили. В ней разместили склад ядохимикатов. Позднее впритык к церкви построили клуб, а церковь превратили в туалет. Еле отчистили. 

- Да, в 1963-м, когда я приезжала в последний раз проститься с тяжелобольной бабушкой, видела у церкви мрачное, кубообразное  цементное  здание. Оно закрывало вид на светлую церковь, и это неприятно поразило меня. Теперь, Слава Богу, клуб исчез. 

- А родные у тебя здесь остались?

- Никого уже нет. Приезжала в лес за грибами да на родные места посмотреть.

- Ну, заходи, когда будешь.

- Хорошо, спасибо, зайду. Благословите, батюшка. 

Он осенил меня крестом.

От церкви пошла вдоль пруда. Вот дом тёти Дуни Даниловой, подруги и ровесницы бабушки. Домик и палисадник, как прежде, голубые. Наличники – весёлые, кружевные, сине-белые. Под окнами густо цветёт жёлтая, с коричневой серединкой ромашка. Перед палисадником – раскидистая рябина в алых коралловых гроздьях. Защемило сердце, глаза увлажнились: всё, как прежде! Ещё несколько метров и наискосок от Даниловых, на правом порядке я увижу бабушкин домик… Но на его месте – чужой безликий дом под №73, окружённый непроницаемым забором. На нашем домике были жёлтые, солнечные наличники, в огороде – много цветов, которые переливались радугой красок сквозь воздушный, прозрачный частокол.

На другом порядке, почти напротив, - знакомый свидетель моего детства, дом Шлюндиных, такой же, как в сороковые годы, только на более высоком фундаменте, крепкий, уверенный, прочный. Я обрадовалась ему, как хорошему знакомому. Стояла, смотрела на его чистые окна в красивых наличниках. Окно отворилось, выглянула симпатичная старушка в белом платочке. Тёмные глаза её необычной, миндалевидной формы, не по возрасту яркие, живые. В них застыл вопрос. От неожиданности забыв представиться, я спросила:

- Вы дочь тёти Мани Шлюндиной?

- Я – невестка.  Меня зовут Людмила Северьяновна. Была замужем за Дмитрием. Несколько лет назад он умер.

- А я – внучка Стефаниды Ивановны Пикарычевой. Вы помните Пикарычевых?

- Как же, как же! Прекрасно помню, соседи. Заходите в дом, попьём чайку, побеседуем.

- Спасибо, спешу на автобус. Зайду к вам в следующую поездку за грибами. Помните ли вы, что у вашего дома рос большой тополь с красными серёжками?

- Нет, никогда здесь тополя не было.

Я удивилась и подумала: «Неужели тополь – игра моего воображения?! Не может быть»!

- До свидания! Скоро приеду. Пообщаемся.- Я поспешила на автобусную остановку.

Приехав домой, позвонила тёте Кате.

- Катя, помнишь ли ты, что у дома Шлюндиных в войну рос большой тополь?

- Да, рос, огромный такой. А что, почему ты об этом спрашиваешь?

- Сегодня я была в Осипове, разговаривала с Людмилой Северьяновной Шлюндиной. Она утверждает, что тополя у их дома никогда не было. А я помню, что серёжками этого тополя мы в детстве чистили ботинки.

- Ты правильно помнишь. Тополь рос в сороковые годы, когда ты жила в Осипове, а Северьяновна приехала в село в начале пятидесятых, когда тополя уже не было. Его спилили. Я хорошо помню её приезд. Мы сидели на крылечке нашего дома. На улице появилась лошадь, запряженная в телегу. Возчик – мужчина. На телеге – молоденькая русоволосая девушка. Глаза – яркие, чёрные, как сливы. На ней - белая крепдешиновая кофточка в крупный чёрный горох. Нас эта кофточка впечатлила, потому что все мы носили ситец. Рядом с ней в телеге стоял большой деревянный чемодан, наверно, с её имуществом. После мы узнали, что это новая учительница нашей школы. Привёз её отец из деревни Ильино, где жила их семья, а он работал там председателем колхоза. Поселили её на квартире у Паршиных. Вскоре Василий Паршин сосватал квартирантку с Дмитрием Шлюндиным. Тот бы сроду не женился, если бы не Василий. Людмила Северьяновна после свадьбы переехала жить к Шлюндиным и живёт до сих пор. А тополь спилили до неё. Так что тополь был. Людмила Северьяновна работала в школе вместе с Таисией Васильевной Кабиной, снохой тёти Дуни, которую ты знаешь.

К моему огромному сожалению, я больше не встретилась с Людмилой Северьяновной. Намеченная поездка за грибами не состоялась. Вскоре наступили холода, а за ними – зима.  В следующий грибной сезон узнала, что её не стало.

Когда имеешь дело с уходящей натурой, надо спешить! Сколько интересного могла бы я узнать об Осипове, его жителях, да и о самой сельской учительнице. Но, увы! Не сбылось.

Встреча с Надей

В один из приездов в Осипово, году в 2012-м, к огромной радости я встретила подругу своего детства Надю Олонцеву. Она замужем и носит другую фамилию, но в моём восприятии и памяти продолжает оставаться Олонцевой. Мы без труда узнали друг друга. Вспомнили наши давние мечты о путешествиях. Мы побывали за синим лесом. Увидели иные города и страны. Сегодня познание мира за нас продолжают наши дети и внуки. Дочь Нади живёт в небольшом Итальянском городке около Рима. Муж её – итальянец. Внуки школьного возраста говорят по-русски с акцентом. Они приезжают к бабушке, на осиповскую дачу, в летние каникулы. Моя внучка Алиса в 2015-ом путешествовала по Италии, заезжала и в городок близ Рима, где живёт Надина дочь, ничего не зная об этом. 

Волею судеб в год написания мной повести об осиповском детстве в одной маленькой точке земного шара сблизились и пересеклись наши с Надей продолжения - параллели. Это произошло там, где Ремул и Ром пили молоко из сосков дикой волчицы, которую мы в детстве на страницах Истории Древнего Мира приняли за чудную корову. Они побывали и в Египте, где древние египтяне ездили на повозках с высокими колёсами, и во многих других странах, расположенных «за тридевять земель, за тридевять морей».

Голос - предупреждение Святого Провидца

Моё радостное и горькое детство пришлось на войну, от которой пострадали близкие мне люди. Святой праведный Иоанн Кронштадтский сказал о войне: «Войны показывают, что народы ещё далеки от духа евангельского и не усвоили его себе, не ввели его в отношения международные. Война, особенно наступательная, свидетельствует о языческом направлении народа, о его земных стремлениях. Таким образом, грехи и страсти подтачивают, как червь, корни самих царств. И вот источник их будущей слабости! Пусть же знают все цари и подданные, что нет на земле ни одного непоколебимого царства, - не было и не будет! Все они стоят и колеблются, ниспровергаются и исчезают, подобно многим древним государствам. И дотоле царство стоит твёрдо, доколе тверды в народе вера и благочестие, а коль скоро одолели его безверие и безнравственность, тогда неизбежно оно падёт».

Декабрь 2015-го года. Маргарита Лосевская.

В тексте использованы иллюстративные фото.