Стрекоза и муравей
Самое начало 90-х. Все удивлялись: ну что самый красивый парень окраинного района Москвы нашел в Жанке? «Первого парня» звали Женя, а прозвище — на американский манер — Джек. Или даже — Джексон! Джексон только пришел из армии. Высокий, широкоплечий, длинные черные волосы свободно падают на плечи. Конечно, играет на гитаре; конечно, рассекает на мотоцикле. Короткая кожаная куртка, джинсы и умопомрачительные остроносые сапожки — ух! Даже сегодня Джексон смотрелся бы великолепно. А уж тогда, в бандитские и голодные, а для кого-то «святые», 90-е он казался небожителем. Мог бы завоевать любую королеву красоты. А влюбился в Жанку.
Самое удивительное в этой истории, что Жанка совсем не считала явлением из ряда вон выходящим поклонение Джексона. Она бы, влюбись в нее Ричард Гир, тоже не удивилась бы. Единственная и очень любимая поздняя дочка своих родителей, она с детства была не просто уверена в себе — страшно самоуверенна! Красавицей ее, конечно, назвать было нельзя. Невысокая, коренастая, с короткими ножками и толстой шеей, слишком большой для маленького росточка грудью, взрывом рыжих кучеряшек, веснушчатой, пестрой, как яйцо дикой птицы, кожей лица, капризно выпяченной нижней губой и длинноватым носом, — ну, разве бывают такие красавицы?
Она была вызывающе нехороша собой. Разве что глаза, небольшие, но пронзительной голубизны, искрились умом и энергией. Но ведь все «роковые» дамы не блистали каноническими чертами. Матильда Кшесинская, Лиля Брик, Эдит Пиаф, муза Дали — Елена Дьяконова, Фрида Кало… Вот и Жанка, пусть неизвестная широкой публике, была из этой плеяды «некрасивых красавиц». Поклонников у нее было множество, один даже, говорят, хотел отравиться, получив отказ. Попытка не удалась, и снова пришел он, этот несчастный Ромео, к Жанке с букетом пожухших осенних цветов в надежде, что пусть не взаимности — снисхождения и жалости-то он заслужил точно! И что ж, Жанка, облаченная в сверкающий расшитый халат с драконами, дверь открыла, поглядела насмешливо и процитировала:
Вянет лист, уходит лето,
Иней серебрится.
Юнкер Шмидт
из пистолета
Хочет застрелиться…
И дверь захлопнула, не выслушав ответа, не взяв цветов.
Было ей тогда 22. Жанка уверяла, что замуж она никогда не выйдет, потому что «это так скучно — принадлежать кому-то одному». До судьбоносной встречи с Джексоном оставалось меньше месяца. Познакомились на улице: любовь выскочила, как у классика, неожиданно, был и переулок, и финский нож. Нож был в руках у хулиганов-гопников, которые в темной подворотне подкараулили Жанку. Та возвращалась домой одна: как всегда, вся переливающаяся блестками-пайетками, с невероятной прической — уложенными высоко, залитыми лаком рыжими волосами, в ушах большие серьги, в босоножках на каблуках. Гопники ей что-то сказали, она — ответила, ведь Жанка всегда отвечала на реплики. В этот раз пришлось не только отвечать, но еще и отбиваться: ее грубо схватили за высокий начес, вырвали из рук сумочку, сбили с ног. И тут откуда-то из темноты материализовался высокий Джек с летящей своей длинной гривой. Жанка была спасена. И покорена — с первого взгляда. Она выбрала Женьку-Джексона.
Потому что всегда выбирает женщина, но если умная (а Жанка была, безусловно, умной), то делает она свой выбор так ненавязчиво, что мужчина считает: это он завоевал королеву. Он — главный. Джексон весь их недолгий, но яркий роман был уверен, что это он выбрал Жанку. Отбил от хулиганов и завоевал. Джексон пел: «Жанна из тех королев, что любит роскошь и ночь» — группа «Ария», и подыгрывал себе на гитаре. Жанка улыбалась. Не смущенно, нет. Она была согласна со своим королевским титулом.
Кто б мог предположить, что их яркий роман продлится всего три месяца. Жанка готовилась к свадьбе. Платье планировалось роскошное, украшенное россыпью блестящих крошечных камешков. На Жанкину нестандартную фигуру трудно было подобрать что-то готовое. Королевский свой свадебный наряд шила в ателье, ездила на примерки. Раздумывала — что лучше: фата или просто белый веночек из цветов? В тот памятный день Жанка сердилась: Джексон должен был забрать ее от портнихи с улицы Петровки и отвезти домой. Опаздывал уже на час — ну, куда это годится?! Никаких плохих предчувствий не было. Мобильных телефонов тогда не было, и Жанка поехала домой на метро. Дверь ей открыла заплаканная мама.
— Женечка на мотоцикле разбился, — прорыдала она.
Потом все было как в тумане. Чьи-то соболезнования, слова, слова. Слезы. Много слез. И гордость за Джека: какой же он был красивый, улыбается всем с фотографии, длинная челка закрывает правый глаз, а на щеках ямочки. Как же много у него друзей. Жанка почти никого не знает. Вот какой-то смешной, маленького росточка крепыш с оттопыренными малиновыми ушами, красными от слез глазами, светлыми ресничками и носом картошкой протягивает руку для знакомства: «Яша, армейский друг».
— Яшка? Я думала, так только ежей называют сейчас, — отвечала автоматически Жанка. Все же сарказм не покидал ее даже в такой вот трагический момент.
— Ну пусть буду для вас ежом, — отвечал армейский друг. — Но если понадобится помощь, то дайте знать. Джек… — это такая потеря для всех нас.
А потом оказалось, что Яшке-ежику негде ночевать. Он приехал откуда-то из деревеньки под Пермью. И добрая Жанкина мама предложила ему заночевать в их квартире.
— Местечко найдем, — сказала она. — На кухне раскладушку поставим.
— Мне только на пару дней, — смущенно мямлил Яшка. — Я потом домой. У меня билет…
И не думал не гадал Яшка, что билет свой он сдаст, снимет комнатку в пятиэтажке неподалеку от дома Жанки. Потому что попадет под ее чары: за два дня станет одним из подданных королевы Жанны. Какую работу мог найти смешной человек Яшка? Ни образования, ни особых талантов. Только честное желание работать. Устроился на поливальную машину. Вставал ни свет ни заря, спешил нести людям добр — освежать город.
Как ему нравились эти часы, когда, казалось, что все пустые еще улицы принадлежат ему, Яшке. Солнечный свет преломлялся в струях воды, распадался на множество крошечных радуг. Все выше поднималось солнце, все жарче становилось, город просыпался, люди спешили по делам, на работу, и Яшка радовался тому, что в этой утренней, первозданной какой-то свежести была и его заслуга. Он представлял, как просыпается Жанка, облачается в халат с драконами, потягивается и зевает, пьет кофе из маленькой фарфоровой чашечки. И солнце играет в ее невероятных рыжих волосах. «Пусть только позовет, и я здесь», — думал Яшка.
И Жанка позвала. От безысходности. Она ждала ребенка — от Джексона, конечно. Ребенку нужен был отец, защита, фамилия… Жанка не относилась к Яшке серьезно. Сосредоточенный маленький ежик. Или, может, муравей. Жанка так и сказала Яшке, ничего не скрывая.
Примерно так: согласна быть твоей стрекозой, дорогой муравей, но на большее — на любовь — не рассчитывай.
Королевы, они такие — умеют снисходить.
Поженились тихо, без гостей, без богатого застолья, без свадебного платья в блестках. В спальне, на прикроватной тумбочке, стояла фотография Джексона: улыбается, чуть прищуривает глаза. Ну-ну, будто говорит. Посмотрим, что у вас без меня получится.
Яшка против фотографии не возражал. И понимал, что он всего лишь жалкая замена, суррогат. Но надеялся, что пройдет время, и Джексон если не позабудется, то по крайней мере поблекнет. Жанка оценит преданность своего мужа-муравья. Или ежика? И ребеночка он будет любить и воспитывать, как своего.
Ребеночек в итоге не случился. Стресс, объясняли врачи, разводили руками и говорили, что какие годы, родишь еще.
И уехать бы тут Яшке домой, в деревеньку свою, жениться на какой-нибудь Маруське, пахать землю, удить рыбу да париться в баньке. Банька — прямо возле речки с неспешной темной водой, по берегам цветут желтые кувшинки-кубышки. Напарился и в воду эту, вечерами теплую, как парное молоко. Но не мог Яшка оторваться от Жанки.
Пять условий для одинокой птицы
Так и жили: лето сменялось осенью, приходила зима, потом весна и снова лето. Менялась страна, ушли из жизни Жанкины родители, сначала отец, потом мама. Только Жанка не менялась. Так же поздно просыпалась, пила кофе, долго красила ресницы, начесывала и заливала лаком локоны, выбирала, что надеть «на выход». Блесток в ее гардеробе меньше не стало. И голубые искры в глазах так же вспыхивали, неожиданно и ярко. Постоянной работы у Жанки не было, так, какие-то подработки, то литературным критиком, то рекламную статейку написать. Но считала Жанка себя по-прежнему богемой. Нередко приглашали на открытия выставок и вечеров — она легко находила общий язык с незнакомыми людьми, умела зажигаться и зажигать.
А вот Яшка в «кругах» не вращался, но зато сколотил, еще в начале 2000-х, маленькую строительную бригаду, которая выросла до целой фирмы, возводящей загородные дома. Яшка стал Яковом Михайловичем, уважаемым и респектабельным человеком. Его слушались — была в нем основательность и весомость, и слово, за которым неизменно стоял поступок. Никому и в голову не пришло бы назвать его «муравьем» или «ежом». Никому, кроме Жанки.
Ей было всего-то 50, когда она услышала брошенный на улице в ее адрес смешок, как холодный снежок.
— Мартышка какая, — незнакомые подростки не видели в ней королевы. — Вырядилась, как клоун. Жанка пришла домой, долго рассматривала себя в зеркало. Постарела, да. Пополнела. Яркий, как мак, рот, на голове желтая шляпка канареечного цвета. Совсем не померкли веснушки, а вот рыжие волосы потеряли свой блеск.
— Прорвемся, — сказала Жанка своему отражению в зеркале. — Все еще будет. Но у Бога были на Жанку свои планы.
Через полгода она обратилась к врачу. Мучили головные боли, совсем пропал сон. Врач назначил кучу анализов. Диагноз был ужасным настолько, что Жанка, выйдя из кабинета, не могла сквозь рыдания объяснить, что случилось. Яшка взял у нее бумаги с направлениями.
— Девочка моя, — тихо сказал Яшка, обнял ее и поцеловал в макушку. — Я буду с тобой, я буду рядом.
И действительно — был рядом. Долгие пять лет не терял надежды, возил по разным клиникам, не жалел времени и денег. Но болезнь брала свое.
Когда Жанка еще не слегла окончательно, каждый вечер Яшка выводил ее на прогулку. Шли медленно, он бережно поддерживал ее под руку. Садились на скамейку, он заботливо снимал с нее ботиночки и массировал одну ступню, потом другую. Жанка почти ослепла и полностью доверилась Яшке, его заботливым рукам, спокойному голосу.
— Я твоя порочная стрекоза, — сказала она как-то. — Стрекоза, только сейчас по-настоящему оценившая своего муравья.
Яшка — Яков Михайлович — невероятно обрадовался. Для него эти слова были признанием в любви. Значит, все было не зря. Значит, смог он вырастить сказочный, удивительный цветок под названием «любовь». Жалко, что на это ушла почти вся жизнь. Но ведь результат того стоил.
Последний год Жанки был совсем грустным. Ей почти перестали звонить многочисленные знакомые. Не хотели негатива, не хотели раниться о чужую болезнь и беду. Днем с Жанкой была сиделка — и как же радовался Яшка, что сумел заработать достаточно денег, чтобы обеспечить любимой поистине королевские условия. Но вечером, вернувшись домой, он заступал на вахту и сам ухаживал за Жанкой. Читал книжки вслух, гладил руки, говорил ласковые слова. И ему казалось, что Жанка все понимает. Хотя врачи утверждали, что она уже где-то в других измерениях.
Тем вечером, когда Жанка ушла в «другие измерения» окончательно, он принес ей маленький букет синих первоцветов, поставил в стаканчик на подоконник.
— Смотри, моя хорошая, уже совсем весна, — сказал Яшка. — Какое сегодня было солнце! Какое небо! Скоро станет тепло, пойдем с тобой гулять в наш парк, а летом поедем на море. Ты хочешь на море?
Конечно, Яшка знал, что ничего этого не будет, но ведь мечтать никто запретить не может.
И он вдруг увидел, как впервые за много недель Жанка пошевелилась, будто хотела что-то ответить ему. И даже, кажется, улыбнулась.
— Что? Что, любимая? — Яшка подошел к ней совсем близко, взял за бессильную тонкую руку с голубыми прожилками.
— Джексон! Джексон, ты пришел за мной, — тихо прошептала Жанка. Где-то снаружи шумел город, приветствуя новую весну. Яшка совершил необходимые звонки. Теперь — только ждать...
Он подошел к окошку. И вдруг увидел — красный мотоцикл едет по улице, за рулем водитель — лохматые черные волосы, косуха, остроносые сапожки. А пассажир — рыжеволосая девица, счастливая до невозможности, обнимает его, прижимается щекой... Они едут — и вдруг поднимаются над улицей, над прохожими, все выше, выше, куда-то прямо в облака…