О конокраде Шакуре рассказал Максим Беляев в своей новой книге «Бандитский Татарстан»

Третья книга зампредседателя Верховного суда РТ Максима Беляева и старшего помощника руководителя следственного комитета РТ Андрея Шептицкого появится сегодня на прилавках книжных магазинов. Предыдущие две — «Бандитская Казань» и «Бандитская Казань-2» — стали бестселлерами. Сегодня мы публикуем главу о знаменитой банде конокрадов Шакура Карака Рахимова из татарской деревни Чутеево, которая в 20-х годах совершала набеги во всех углах России и оставалась безнаказанной благодаря мощным коррупционным связям.

Выглянул месяц и снова
Спрятался за облаками.
На пять замков запирай вороного —
Выкраду вместе с замками!

Строки из песни к фильму «Неуловимые мстители», авторы Борис Мокроусов и Ян Френкель

ШАКУР БЫЛ ПОТОМСТВЕННЫМ КОНОКРАДОМ, ЕГО ДЕД, ОТЕЦ, СЫНОВЬЯ, БРАТЬЯ И ПЛЕМЯННИКИ ДАВНО ОСВОИЛИ ЭТОТ ПРОМЫСЕЛ

Установление советской власти после революции 1917 года было ознаменовано началом общенационального кризиса. Четыре всадника Апокалипсиса, имя которым Болезнь, Война, Голод и Смерть, беспощадно неслись по просторам бывшей Российской империи. Дольше и мучительнее всех страдало население Поволжья. Пик катастрофы пришелся на 1921 - 1922 годы, хотя случаи массового голода в отдельных регионах регистрировались с 1920-го по 1923 год. Кризис охватил 35 губерний, где недоедало почти 40 миллионов человек. Число погибших от нехватки продовольствия во всей РСФСР составило около пяти миллионов. В ходе борьбы с голодом большевистское правительство впервые вынуждено было принять помощь капиталистических стран.

30 сентября 1921 года на заседании Лиги Наций (межвоенной предтечи ООН) в Женеве выступил знаменитый норвежский полярный исследователь, в последующем лауреат Нобелевской премии мира Фритьоф Нансен. Он обвинил страны, входящие в Лигу, в бесчеловечном желании задушить большевизм костлявой рукой голода и посредством смерти миллионов детей. В ответ на просьбу Максима Горького о поддержке России 30 декабря 1921 года в Лондоне нарком внешней торговли Леонид Красин подписал соглашение с Американской администрацией помощи (American Relief Administration — АRА), по которому Россия обязалась передать ей 10 миллионов долларов. На эти деньги АRА должна была закупить у фермеров и доставить советской стороне семена, продовольствие и сопутствующие товары. Часть продукции из США поступала и страдающему от недоедания населению Татарии.

* * *

Образованная в 1920 году декретом за подписью председателя Совнаркома В. И. Ленина и председателя ВЦИК М. И. Калинина Автономная Татарская Советская Социалистическая Республика (АТССР) в голодные годы потеряла до 400 тысяч человек. Катастрофе в сельском хозяйстве предшествовали действия отрядов, разорявших деревни путем продразверстки. Продотряды встречали активное сопротивление в виде многочисленных крестьянских восстаний. Самое крупное в Закамье и Поволжье называлось Вилочным, так как его участники были вооружены вилами. Повстанцы жестоко подавлялись войсками, некоторые деревни сжигали дотла. Оставшиеся в живых после действий карателей и не попавшие в тюрьму обездоленные крестьяне столкнулись лицом к лицу с голодом. Но были в Татарии люди, жившие сытно и даже обогащавшиеся на чужой беде именно в это страшное время.

С начала 1920-х годов в республиканские партийные органы стали поступать единичные и коллективные жалобы о конокрадах из стоящей на реке Кубня татарской деревни Чутеево Молькеевской волости Свияжского кантона АТССР (ныне Кайбицкий район Татарстана). Еще с царских времен тамошнее население славилось лихими грабежами. Во главе разбойников стоял грозный всадник по имени Шакур, которого даже такие библейские персонажи, как Болезнь, Война, Голод и Смерть, пока обходили стороной.

Вот как вспоминал о нем в далеком 1925 году односельчанин, татарский писатель Зариф Баширов: «Как раньше было мало стариков, не говорящих сказок, затягивающихся на несколько часов и не было детей, не слушавших их, то с испугом, то с интересом, как воспоминаний о деревне Чути и Шакуре, также нет и теперь. Из этого рода много попавших в руки по воровству и убитых чувашами, также немало людей, сосланных в Сибирь на каторгу. Этот бандитизм, начавшийся из одного рода с начала XX века год за годом прогрессировал и под их влиянием подготовились много отчаянных бандитов в деревнях Казанской и Симбирской губерний. Их атаманом являлся Шакур, самый умный и храбрый из рода. Деятельность этих бандитов не ограничивалась кражей мелочей и окрестными деревнями, а велась хорошо организованным путем во всех углах России. Николаевская власть в 1910 - 1911 г.г. заметно усмирила бандитов из Чути железной рукой. Перестали появляться новые бандиты и такие известные, как Шакур, были сосланы в Сибирь и на каторгу».

Отдавая должное воображению писателя, следует отметить, что Шакур Рахимов был вполне реальным жителем указанной деревни. В то время Чутеево насчитывало около 3 тысяч человек, составляло более 500 дворов и имело 11 выездных дорог. В 1920 году было принято решение о переводе деревни из Чувашии в Татарию, что привело к возвращению некоторых, когда-то насильно крещенных ее жителей в мусульманство. Несколько раз Чутеево горело, и первыми, кто отстраивался заново с еще большим размахом, всегда были конокрады. Многие из них имели русые волосы и светлые глаза, носили усы, в основном были среднего роста.

У самого Рахимова было две жены-татарки: старшая — Хусни-Замал (ее еще называли Асхаб апа) и младшая — Хамдениса (Якши апа), не менее восьми детей и одна русская любовница. Одетый в красивый бобриковый кафтан, в расшитой золотом тюбетейке, Шакур любил приходить в гости к родственникам с обеими женами. Из имущества он имел два дома с железными крышами, каждый по 20 аршин; баню, конюшню, два крытых тесом амбара по восемь аршин; трех лошадей, корову, теленка, пять овец, плуг, веялку, двое саней, две бороны, две сохи, телегу и тарантас.

Шакур был потомственным конокрадом, его дед, отец, да и почти все родственники, включая сыновей, братьев и племянников, давно освоили этот промысел. Еще в молодости он прославился тем, что, будучи пойманным нижегородскими крестьянами за похищение лошадей, сумел вырваться из окружения, схватившись за вилы и опрокинув сразу нескольких нападавших. При этом подельники Рахимова были заколоты на месте. На одной из краж он получил от хозяина коня сильный удар по руке и с тех пор не мог ее поднять. Неоднократно судимый при царе Николае II и даже отбывавший каторгу вдали от дома, Рахимов был освобожден советской властью как социально близкий элемент. Выход на волю он отметил тем, что пригнал в Чутеево из Сибири табун в несколько десятков голов.

Из арестантского дела Казанского пересыльного дома заключения: «Шакур Рахимов, 63 лет, по национальности магометанин, рост небольшой, лицо чистое, глаза серые, черные с сединой волосы, многих зубов нет, по-русски неграмотный. Из особых примет: правая рука не поднимается. Требует усиленного надзора из-за опасности побега, может находиться в пути следования, доставлен 4 марта 1925 года рузаевским этапом по делу о бандитизме».

ПОСЕТИТЕЛИ РЫНКА, ВКЛЮЧАЯ УРЯДНИКОВ И ДАЖЕ ИСПРАВНИКОВ, ПРИ ВСТРЕЧЕ КЛАНЯЛИСЬ ЗНАМЕНИТОМУ КОНОКРАДУ

С годами Рахимов получил в народе прозвище Карак (в переводе с татарского — «вор»). Будучи завсегдатаем конских базаров, он важно прохаживался по рядам с кнутом. Посетители рынка, включая урядников и даже исправников, при встрече снимали головные уборы и кланялись знаменитому конокраду, вокруг на время даже стихал торговый шум. Полицейские чины не раз на собственной шкуре испытали негативное влияние атамана: у непочтительных к его персоне исправников Карак уводил коней самолично.

В начале XX века лошадь была основой деревенского быта, и пойманных на кражах разъяренные собственники убивали на месте. Оставшись безлошадными после хищения домашней кормилицы, крестьяне разорялись и вынужденно нанимались в батраки к зажиточным соседям. В Чутеево постоянно тянулись обиженные конокрадами потерпевшие. Каждого принимал сам Шакур и, в ходе разговора, оценивал потенциальную опасность посетителя. Некоторым, например, родственникам милиционеров и исполкомовцев, а также другим полезным людям, лошадей возвращали. Но в основном ответ Карака был таков: «Нет твоей кобылы, вчера зарезали на мясо». В это же время разыскиваемая «слепая», то есть ворованная лошадь продавалась шакуровцами на базарах Яльчика или Казани.

Опасаясь ареста или поджога богатого хозяйства односельчанами, Карак никогда не воровал в родной деревне, зато под его руководством совершались набеги как в близлежащие кантоны, так и в далекие Сибирь, Подмосковье. На чем же держалось могущество этого человека и почему так долго удавалось выходить сухим из воды?

Начнем с того, что в чем-то Шакур предвосхитил свое время. В отличие от неграмотных земляков умел читать по-татарски печатные тексты. Пока рядовые конокрады совершали единичные хищения, Карак объединил воров под своим началом. Далее Рахимов наладил коррупционные контакты с властями: исполкомом, судом, прокуратурой, милицией. Участвуя в выборах в сельсоветы в качестве «серого кардинала», Шакур старался протащить во власть своих людей, а если не удавалось, то просто бил кулаком по столу и срывал выборы.

Хорошо разбираясь в лошадях, он уводил племенных скакунов, иноходцев и получал соответствующие барыши. В последующем, когда банда окрепла, Шакур старался параллельно иметь и легальный заработок. Он арендовал заливные луга и деревенскую мельницу, выкопал пруд, открыл бакалейную лавку по продаже керосина, пряников и других товаров, в том числе добытых преступным путем.

Будучи гостеприимным хозяином для представителей власти, Рахимов жестко пресекал любое поползновение в сторону своей собственности. Узнав о том, что крестьяне из соседнего села Большое Тябердино тайком скосили траву на его лугах, Рахимов инициировал внеплановый воинский учет лошадей. В назначенное время милиционеры загнали 18 тябердинских лошадей во двор Шакура, откуда хозяева могли их забрать, только уплатив ему золотой червонец.

Да и при регулярных поверочных осмотрах Рахимов был неизменным гостем на сгонном пункте, где собирали всех лошадей, подлежащих мобилизации. Ежедневно членов государственной комиссии привозили в дом к сыну Карака — Сабиру Шакурову, где на совместной гулянке решался вопрос о регистрации краденого скота в массовом порядке. Члены комиссии напивались до такой степени, что однажды сломали граммофон и даже потеряли щипцы, которыми пробивали учетно-конские книжки. В темноте этот казенный компостер пришлось искать во дворе граблями.

Из допроса ветеринара Сергея Васильева: «Во время переучета мне помогал раскрывать лошадям рты Сабир Шакуров. К нему в гости пришел сам Шакур и спросил: «Сколько примете краденых лошадей?» Часто слышал: «Шакур — сила», понимал, что он ворочает делами. На одной из пьянок Шакур Рахимов говорил, что он великий социалист».

Несмотря на то, что атаман частенько принимал участие в застольях, на первом месте был преступный промысел. Его любимая поговорка «Пей — не падай, воруй — не попадайся!» накрепко засела в головах бандитов. К 1925 году шакуровское сообщество составляло уже около ста членов, а воровство стало постоянным и выгодным промыслом. Дошло до того, что шакуровцы стали спрашивать у других конокрадов о наличии лицензии на хищение лошадей. На их удивление соратники Рахимова гордо отвечали: «Имеем аттестат, взятый у высшего органа. У нас по всему СССР председатель по этим делам Шакур, а мы его помощники».

СВОИ НАБЕГИ ЧУТЕЕВЦЫ СОВЕРШАЛИ ГРУППАМИ ДО 12 ЧЕЛОВЕК И СОПРОВОЖДАЛИ СВИСТОМ, ВЫСТРЕЛАМИ

С возрастом Рахимов, как истинный крестный отец, перестал лично участвовать в кражах, привлекая к делу молодых помощников, и те воровали уже по всей стране. Одно упоминание их кличек — Томат, Ганыш, Калай, Чавуша, Кульбусь, Кукша, Карапай, Корсак, Куян, Таук, Чикерткя, Кытырлы, Чайер — наводило ужас на крестьян. Выезжая в дальний поход по два человека на одной лошади, они возвращались в Чутеево каждый на личном коне, да еще приводили скакунов на продажу. Свои набеги чутеевцы совершали группами до 12 человек и сопровождали свистом, выстрелами, а в дороге и лихими песнями. Бывало, что конокрады одевались в шинели и под видом вооруженных военных грабили население. Повстречавшиеся банде лишались лошадей, имущества, а иногда и колес от телег — чтобы исключить любую попытку погони.

Вот как вспоминают об этом периоде в батыревской энциклопедии: «В 1920-х годах на территории Чувашии, соседних республик и областей действовала банда, состоящая в основном из татар. Руководил бандой Шакур Рахимов из села Чутеево. Данное село находится на границе Комсомольского и Яльчикского районов с Татарией. От Шакура немало страдало и население Батыревского района Чувашии. Банда занималась в основном конокрадством и сбытом лошадей за пределами Чувашии. Она наводила среди населения не только страх и ужас, но еще лишала крестьян лошадей — тогда основной тягловой силы».

Шакуровцы угоняли не только лошадей. Хороший конь в то время стоил 200 рублей, корова — 50, овца — 20. Из-за безудержной инфляции за животное брали не бумажные рубли, а лишь полновесные червонцы. Золотые монеты еще имелись у населения с царских времен. Зимой, чтобы краденая скотина не оставляла следов на снегу, ее просто кидали в сани и довозили до ближайшей деревни, где прятали на время у надежных людей. Возвращаясь налегке в Чутеево, воры не раз были настигнуты в пути обиженными крестьянами, но отсутствие у шакуровцев похищенного сводило к нулю усилия потерпевших. Иногда преступники действовали еще более хитро: услышав погоню, ненадолго разворачивались во встречном направлении. На вопрос догоняющих, не видели ли они в дороге конокрадов, чутеевцы указывали им ложный путь и, дождавшись, когда разъяренная толпа скроется из виду, спокойно уходили в родную деревню.

Кто же входил в состав этой грозной организации? Шайка Шакура представляла собой семейное предприятие. Во главе рода стоял сам Рахимов, управлявший звеньями банды через своих сыновей Сабира и Мингалея, брата Зиннатзяна и Гарифа Мазитова по прозвищу Длинный.

Неоднократно пойманный и битый хозяевами лошадей 51-летний Зиннатзян Рахимов производил впечатление калеки, хотя в юности сумел похитить аж 17 коней на Покровской ярмарке. В царское время он не раз сидел в тюрьмах Казанской и Костромской губерний, треть жизни проведя за решеткой. В силу утраты физического здоровья в банде Зиннатзян выполнял роль опытного наводчика.

Знающий все дороги волостной ямщик 35-летний Гариф Мазитов часто уводил подельников от погони и имел лучших скаковых лошадей в Свияжском кантоне, включая знаменитого чемпиона деревенских скачек по кличке Марка. На нарядных конях Мазитов привозил в Чутеево больших начальников, а значит, имел всю информацию об их маршрутах и планах.

Старший сын Шакура — 36-летний Сабир — был очень ловок и во время кражи у графа Никитина в чувашском поселке Урмары сумел перемахнуть через забор усадьбы, чтобы открыть ворота. В отличие от младшего — 19-летнего несудимого Мингалея, Сабир уже успел побывать на царской каторге и стал матерым преступником. Одетый в короткое пальто на меху и блестящие хромовые сапоги, старший сын атамана слыл щеголем и никому не спускал обиды. Однажды начальник милиции Гинният Сагеев, учившийся в одной школе с Сабиром, позволил себе ударить его по лицу. Оскорбленный конокрад повел одноклассника в лес на расстрел. Начальника успели спасти лишь вовремя подоспевшие милиционеры.

Подделкой учетно-конских книжек в банде занимался специальный человек — сын деревенского муэдзина Мирза Рахимов, умевший скопировать даже самую сложную подпись и за час отлить из свинца или вырезать из картофелины любую печать. Забирая у атамана набор бланков Нижегородской или Алтайской губернии, Мирза самозабвенно колдовал над ними, заполняя графы не хуже любого госслужащего. Подводило «художника» лишь незнание географии. В одной из карточек он написал, что она выдана в Тамбовском уезде Томской губернии, даже не подозревая, что прямое расстояние между указанными городами составляет почти три тысячи километров. За этот пробел в школьной программе Мирза и получил в 1921 году свою первую судимость.

Собравшись за большим столом в доме Шакура, выпив бочонок чувашского медового пива «корчема» и закусив вяленым гусем, конокрады затягивали любимую песню каторжников «Коли так, пусть нас ссылают, ведь Сибирь-то нам своя». Местный мулла неоднократно пытался наставить Рахимова на путь правоверного мусульманина. Но на все увещевания фаталист Шакур отвечал: «Унаследованное дело невозможно прекратить в один момент. Будет то, что суждено, и за все должна быть расплата».

ЧИНОВНИКИ НЕБОЛЬШОГО РАЗРЯДА ДОВОЛЬСТВОВАЛИСЬ МАЛЫМ, ТУЗЫ ПОКРУПНЕЕ ПОЛУЧАЛИ БОЛЕЕ СОЛИДНЫЕ ПОДАРКИ

Члены банды действовали по указанию атамана и согласно четкому распределению ролей. Помимо откровенного воровства, они давали взятки правоохранительным органам, продавали похищенное, при необходимости избивали лиц, оказывающих сопротивление. Если крестьяне убивали пойманного на месте конокрада, его подельники обязательно возвращались и сжигали их дома. Например, зимой 1923 года сгорели шесть домов в чувашской деревне Александровка, а племянник Рахимова — Халим Адеев позже бравировал этим поджогом во время пьяных застолий.

В основном члены банды были жителями Чутеево или родственниками Шакура. Однако в близлежащих населенных пунктах имелись филиалы организации, предоставлявшие услуги по купле-продаже краденого или принимавшие участие в набегах. Органы власти Свияжского кантона Татарии, в свою очередь, давали Шакуру возможность заниматься преступной деятельностью в обмен на регулярные подношения.

Чиновники небольшого разряда довольствовались малым: пальто, венские стулья, отрез ткани, зеркало, никелированный самовар, который кипятил воду на бензине и древесном спирту, ну и вечные российские ценности — бутылка самогона, продукты. Тузы покрупнее получали более солидные подарки. Так, одному из начальников милиции Ахмедше Сайдашеву воры презентовали мерина, другому помогли построить добротный бревенчатый дом.

Правда, потом выяснилось, что дареный конь похищен из села Гришино Чувашии у бедняка Николая Романова. Потерпевший опознал его прямо во дворе начальника милиции, и, когда позвал по домашней кличке Ванька, мерин повернул голову к старому владельцу, а тот даже заплакал от радости. Но приезжий Романов плохо знал местные порядки. Несмотря на то, что он и конь узнали друг друга, Сайдашев обозвал потерпевшего старым чертом и животное не вернул. Понимая, что случиться может всякое, Романов побоялся остаться на ночь в Чутеево. Поцеловав на прощание своего коня, он уехал домой с тяжелым сердцем, а мерин все смотрел вслед, пока хозяйская телега не скрылась за горизонтом.

Спустя несколько дней потерпевший привез письмо-подтверждение с приметами похищенного животного, заверенное подписями каждого из 130 домовладельцев села Гришино. Однако начальник милиции Сайдашев заявил, что бумажка ничего не значит, а нарост кожи размером с грецкий орех на груди коня получен совсем недавно от укуса слепня. Романов в очередной раз уехал ни с чем, а местному ветеринару было дано срочное поручение срезать нарост и уничтожить другие описанные в документе приметы.

Неугомонный потерпевший обратился в Свияжск, где, наконец, возбудили дело. Ведущий его следователь Мухамед Ишимов приехал в Гришино со спорным конем и двумя подчиненными Сайдашева. Животное вело себя странно, выглядело изнуренно и как будто было опоено дурманом. Ванька лез в ямы, стоял с опущенной головой или натыкался на заборы. При следственном подпуске ошалевший мерин не смог найти дома Романова и, несмотря на то, что его опознали все односельчане, снова был угнан в Чутеево.

Опуская подробности этого кривосудия, скажем, что своего коня потерпевший с трудом получил только через полтора года после похищения, и то после реакции руководства Татарии на многочисленные жалобы. За это разъяренный начальник милиции Сайдашев потребовал компенсации, и воры были вынуждены купить ему в складчину лошадь с «хорошей репутацией».

За все время существования шайки обслуживавшие Чутеево следователь Ишимов и судья Сабир Бикмурзин не арестовали ни одного ее члена. Бывало, что к ним привозили шакуровцев, задержанных вдали от дома более добросовестными борцами с преступностью. В таком случае местные правоохранители прекращали дела ввиду очередной годовщины революции, по амнистии, а иногда и просто по надуманным основаниям, указав в постановлении, что в действиях подозреваемых «не установлено злого умысла» или что «власть придерживается политики продвижения сельского хозяйства и, принимая во внимание наступление сезона полевых работ, освобождает землепашцев от уголовной ответственности».

Страдающий венерическим заболеванием любитель рукоприкладства сын ахун-муллы Ишимов, бывая навеселе, часто приставал к незнакомым женщинам и под угрозой служебного нагана требовал сиюминутной взаимности. Служивший в царское время дивизионным муллой, а позже ставший советским судьей, Бикмурзин с удовольствием ездил на ворованных лошадях и даже выставлял их на скачки во время Сабантуя. Резюмируя один из своих приговоров, служитель Фемиды с циничной улыбкой сказал подсудимым: «Дело ваше оправдано, идите и воруйте дальше!», не забыв забрать себе двух похищенных коней.

ПРЕДСТАВИТЕЛИ ВЛАСТИ, ПРАВООХРАНИТЕЛИ И ВОРЫ ПОЕХАЛИ В ГОСТИ К САМОМУ АТАМАНУ ШАКУРУ

Можно сказать, что в то время советской власти в Чутеево попросту не существовало. Ходить по деревне без оружия было опасно не только приезжим, но даже местным жителям. Изба-читальня, в которой шкрабы, так тогда сокращенно называли школьных работников, проводили репетиции спектаклей и комсомольские собрания, неоднократно разорялась конокрадами. Местный мулла выступал перед верующими с такой речью: «Ленин был бурлаком, выпрашивающим без штанов хоть копеечку. Разве порядочный человек может ему последовать? За ним идут только люди, продавшие нашу веру, души и совесть свою за 24 рубля мугаллимы (учителя), и слепые с глазами, идущие за первыми (комсомольцы). Вы не смотрите на них! Берегите, отцы и матери, своих детей!»

На собрании актива деревни начальнику милиции был задан прямой вопрос: «Можно ли руководству пьянствовать с ворами?», на что он не растерялся и ответил, что это даже необходимо для раскрытия краж. Сращивание с местной властью с ее последующим замещением позволяет отнести Рахимова к разряду прародителей татарстанской организованной преступности. В его сообществе были все ее основные признаки: устойчивость, вооруженность, коррупционные связи, постоянство методов преступной деятельности и разветвленная структура. Регулярные пьянки конокрадов и администрации до ползания на карачках, их совместные игры в карты и развлечения с проститутками, а также прогулки на конных тройках с гармонью, скрипкой или граммофоном всегда проходили на виду у голодающего народа.

Из допроса председателя Свияжского кантисполкома Хайрутдина Бикчентаева: «Впервые в Чутеи попал в марте 1922 года, вместе с врачом Казанцевым, по обследованию голодающих. Шакур не голодал, при мне раздавал 3-4 беднякам по пять фунтов муки. В других домах этой деревни валялись неубранные трупы умерших от голода. Ко мне некоторые из крестьян даже обратились с просьбой разрешить им поесть трупы».

Под впечатлением от массовой гибели недоедающего населения в 1923 году поэт Максимилиан Волошин написал пронзительное стихотворение «Голод»:

«Землю тошнило трупами, — лежали
На улицах, смердели у мертвецких,
В разверстых ямах гнили на кладбищах.
В оврагах и по свалкам костяки
С обрезанною мякотью валялись.
Глодали псы оторванные руки
И головы. На рынке торговали
Дешёвым студнем, тошной колбасой.
Баранина была в продаже — триста,
А человечина — по сорока.
Душа была давно дешевле мяса.
И матери, зарезавши детей,
Засаливали впрок. «Сама родила —
Сама и съем. Ещё других рожу»...

На фоне трупо- и людоедства попойки казались пиром во время чумы. Крестьяне, понимая, что советская власть не должна себя так вести, как могли сопротивлялись коррупции и воровству, выступая на собраниях. Статьи о злоупотреблениях в Свияжском кантоне публиковались в республиканских газетах «Яшче», «Новая деревня» и «Кызыл Татарстан», но только никаких результатов они не приносили.

Однажды во время праздника Сабантуй в селе Большое Тябердино председатель Молькеевского исполкома Филипп Тюльматов, его секретарь Николай Арапов, а также конокрады Сабир Шакуров и Гариф Мазитов с женами сели рядом. Молодежь, в основном комсомольцы, возмутилась, что власть заодно с ворами, и решила прогнать их с майдана. Милиционеры попытались это пресечь, но тут уже конокрады открыли стрельбу. Не отставали от преступников и исполкомовцы. Арапов бросался на толпу с ножом, а Тюльматов бил крестьян снятым с ноги сапогом. После драки представители власти, правоохранители и воры поехали в гости к самому атаману Шакуру. Сидя за одним столом с милиционером и наливая ему самогон, конокрад Мазитов довольно приговаривал: «Пей, своя собака!» Опьянев, участники застолья стали выяснять, кто из них главнее, и подрались, а потом стали палить из всех видов оружия на глазах и без того запуганных жителей.

«НЕ БЕСПОКОЙСЯ, ИПТАШ, НИ ОДНА ВЛАСТЬ НАС НЕ ВОЗЬМЕТ» — «ШАК. ИЗ ЧУТЕЕВО»

Одним из самых активных противников бандитизма был комсомолец Низамутдин Тимершин, недавно вернувшийся из Москвы, где работал на заводе. Почувствовав в столице свежий ветер революции и увидев, какой на самом деле должна быть советская власть, он не раз принародно выступал против местных порядков и злоупотреблений.

8 июня 1925 года Тимершин, будучи гармонистом, гулял в Чутеево с молодежью. Конокрады подкараулили Низамутдина и внезапно напали. Один из атакующих сразу ухватил его за горло, а второй ударил по голове оглоблей. В это время третий встал на грудь упавшего и начал топтать сапогом комсомольский значок. Разорвав гимнастерку, грабители содрали с уже мертвого золотое кольцо и вынули из его кармана около 10 рублей. Председатель чутеевского сельсовета Файзрахман Ярханов на обращение возмущенных смертью комсомольца крестьян ответил: «Надо убитого бросить на съедение собакам, он много выступал против меня на собраниях!»

Чуть раньше от рук конокрадов пострадали и родители погибшего Тимершина. Его мать, будучи делегаткой республиканского съезда женщин, увидела, как сосед по кличке Чайер пригнал домой шесть краденых овец, и сообщила об этом тому же Ярханову. Последний пришел к овцевору и вместе с ним пил самогон, закусывая шашлыком из свежей баранины. Ночью пьяные бандиты напали на спящую семью Тимершиных. В свалке один из них отгрыз фалангу пальца руки Тимершина-старшего, а другой ткнул раненого вилами в лицо, повредив глаз. Третий бил шахтерской лампой по животу беременную жену полуослепшего, а четвертый стрелял из обреза. Председатель сельсовета Ярханов отвел пострадавших в караулку и там избил несчастных палкой. Наутро истерзанная женщина родила недоношенного ребенка, вскоре умершего от полученных повреждений головы.

Тябердинский священник Александр Алексеев помог Тимершиным составить заявление о случившемся на имя прокурора. Через некоторое время к служителю религиозного культа с этой же бумагой явился милиционер Иван Федоров и, приставив обрез к груди, сказал матом, что за убийство попа ему ничего не будет. Забившие насмерть Низамутдина Тимершина были отпущены судом: по версии конокрадов, комсомолец хотел украсть дочь известного бандита Корсака. Хотя, по словам родителей погибшего, ранее девушка добровольно приходила к ним домой и в похищении у сына нужды не было. Убийство комсомольца произошло именно в тот день, когда воры получили повестки с требованием явиться в суд за зверское избиение его родителей.

В голодные годы в каждом селе была сформирована семенная тройка, распределявшая среди крестьян зерно из американской гуманитарной помощи. Была такая организация и в селе Большие Кушманы Свияжского кантона Татарии. Вошедшие в ее состав трое жителей села из числа конокрадов растратили около 400 пудов семенного фонда, а на барыши приобрели у голодающих дома с усадьбами. Когда большинство умирало от недоедания, троица беспробудно пьянствовала и жестоко избивала местное население, непощадив даже 83-летнего старика. При этом семенные воры не забывали задабривать вышестоящее начальство, щедро угощая проверяющих. Один из таких, исполкомовец Шафигулла Гатауллин, говорил председателю растратчиков: «Не беспо