Президентская кампания . А я думаю: нет, чего-то не хватает в этой предвыборной кампании. И вдруг (как всегда впрочем) — озарение… Ба-баммм — Света Курицына! Конец Брежнева . А я лопал пирожки-говнотики в пирожочной недалеко от ресторана «Баку» на Садовом. В кожаной косухе и чуть бо́льших размером ковбойских казаках, взятых у приятеля в обмен на джинсы. Когда объявили страшное: Брежнев помер! И Питер встал... Хотя нет. Никто даже не шелохнулся. А продолжали жевать говнотики, вести трамвай и спешить на серую никчемную работу. Проклиная про себя, кто не слышал. И радуясь непонятно чему, кто уже успел. Во избежание новых расходов . После постановки «Аиды» её автора засыпали восторженными письмами. Среди них было и такое: «Шумные толки о вашей опере заставили меня отправиться 2-го числа этого месяца в Парму и побывать на представлении… В конце оперы я задал себе вопрос: удовлетворил ли меня концерт? Ответ был отрицательным. Я сажусь в вагон и возвращаюсь домой в Реггио. Все окружающие только и говорят о достоинствах оперы, оркестра, постановки. Мною опять овладело желание послушать музыку. И 4-го числа я вновь — в Парме… Впечатление мною вынесено следующее: в опере ничего нет возбуждающего… После двух-трёх раз «Аида» будет в пыли архива, точно! Можете судить, многоуважаемый Джузеппе, каково моё сожаление об истраченных деньгах. Прибавьте к этому, что я человек семейный и такой расход не даёт мне покоя. Поэтому я обращаюсь прямо к вам с просьбой возвратить мне означенные средства». В конце предъявлен двойной счёт за железную дорогу туда и обратно. За театр и за ужин. И за обед. Итого: 16 лир. Прочитав письмо, Верди поручил своему издателю возместить утрату товарищу. Но с вычетом шести лир за два ужина и один обед. Так как покушать синьор «мог бы у себя дома». Также просил взять с недовольного любителя прекрасного подписку: — дескать, тот никогда больше не будет слушать опер Верди! Во избежание новых непредвиденных расходов. Пари . Война во Вьетнаме. USA мобилизуют всё больше и больше призывников. И только сын мистера Брауна уже третий раз получает отсрочку — немыслимо! — Как это вам удаётся? — спросил Брауна один из его приятелей, чрезвычайно нехотя отправивший своего отрока на вселенскую бойню. — О, это очень просто, брат! — ответил тот. — Я держу пари с председателем призывной комиссии на $3 000, что мой первенец вполне здоров — и абсолютно годен(!) к несению воинской службы. Абсолютно! И представьте себе, сэр, — каждый раз проигрываю. Память . Вот первую девушку, хоть убей, не помню! А первую тачку — в любом виде и состоянии — как отче наш отчебучу: марка, год, цвет. Гимн . Все, кто тирана признаёт, . Кто делит с ним бесчестье, . Кто трон разбойнику даёт, . Будь прокляты с ним вместе: . Кто не поёт «Храни царя», . Того карают строго, . И мы поём: храни царя, . Не забывай Народа, . Да, мы поём: храни царя, . Не забывай Народа! . Р. Бёрнс. «Добровольцы Дамфриза» Корнея Чуковского в этом стихотворении возмущало собственно то, что шотландцы распевают в своей родной Каледонии русский ура-патриотический гимн «Боже, царя храни!» — К тому времени Чуковский мог себе позволить любой каприз. Да, Чуковский, бывало, ошибался в оценках. Бывало, «ошибался» преднамеренно — в защиту того или иного соратника по литературному цеху — в ущерб беспардонному, прорывающемуся вверх «оттепельному» молодняку благословенных 1960-х... «Старика» жалели. Одновременно боялись перечить — легенда, в открытую доходящая до диссидентства. [«Вавилонскую башню» — «крамольную» ревизионистскую Библию для детей опубликовали и тут же изъяли. Не причинив автору видимого вреда.] Вообще-то, для шотландцев английский гимн «God, save the King!» — «Боже, храни короля!» был не менее ура-патриотичным, чем для Чуковского — «Боже, царя храни!» Отсюда, кстати, и последние строчки перекликающейся с гимном песни добровольцев: «Да, мы поём: храни царя, не забывай Народа!» Ведь утилитарно-русский, восхваляемый Чуковским ура-патриотический гимн «Боже, царя храни!» (1833) — является… переводом английского гимна «God, save the King!» (1745) — И знал ли об этом мастер, да и все страждущие имперской советской самоидентичности — неизвестно. Но, думается, скорее всего, знал [с его-то переводческой мощью]. Наверняка преднамеренно о том не говорил — к концу жизни он был слишком советским. Чтобы допустить западное вторжение в исконно русское поле, эмпирически святое. Не подлежащее сомнению. Но и Жуковский, скажу я вам, автор гимна «Молитва русского народа» — «Боже, царя храни!», — красавец. Ведь и словом не обмолвился Николаю I о плагиате. Головы б точно не сносить… God save our gracious Queen (King)! . Long live our noble Queen (King)! . God save the Queen (King)! . Send her (him) victorious, . Happy and glorious, . Long to reign over us: . God save the Queen (King). . Боже, Царя храни! . Сильный, державный, . Царствуй на славу, на славу намъ! . Царствуй на страхъ врагамъ, . Царь православный! . Боже, Царя храни! . Facebook . Максим Горький о фейсбуке: «…лет с 16-ти и по сей день я живу приемником чужих тайн и мыслей. Словно бы некий перст незримый начертал на лбу моём: «здесь свалка мусора». Ох, сколько я знаю и как это трудно забыть. Касаться же моей личной жизни я никогда и никому не позволял и не намерен позволить. Я — это я. Никому нет дела до того, что у меня болит, если болит. Показывать миру свои царапины, чесать их публично и обливаться гноем, брызгать в глаза людям желчью своей, как это делают многие… — это гнусное занятие и вредное, конечно. Мы все — умрём. Мир — останется жить…» И о богах… . Луи Армстронг гастролировал в Копенгагене. После концерта его познакомили с лауреатом Нобелевской премии знаменитым физиком Нильсом Бором. Армстронг показал Бору, как надо играть на трубе — все эти хитроумные пассажи и риффы. Ведь, в принципе, это совсем не сложно. Надо только несколько задуматься над текстом партитуры… Вникнуть, так сказать, в желания чёрного бога джаза. В свою очередь, Бор ознакомил музыканта с некоторыми методами расщепления атома. Это тоже оказалось нехитро́: лишь с головой окунуться в представление о вселенной и её составляющих — сущий пустяк! Та же импровизация. Только, конечно, проще: ведь длань всевышнего видна там более явно, чем в музыке: успевай записывать формулы, и всё. — Мы прелестно провели время, — рассказывал позже Армстронг вездесущим журналистам: — И теперь Нильс так же разбирается в джазе — как я в физике!! Ноу проблем. «Дайте мне эти деньги!» . Когда великому итальянскому композитору Джоаккино Россини было тридцать лет, городской совет Милана решил установить ему при жизни памятник. К Россини в Неаполь прибыла делегация отцов города, чтобы получить его согласие. — Сколько будет стоить такой памятник? — спросил Россини. — Триста тысяч лир. — Триста тысяч лир! — воскликнул музыкант. — Тогда я вам предлагаю вот что: дайте мне эти деньги, и я обязуюсь ежедневно до самой смерти по нескольку часов в день стоять на главной Соборной площади города — Piazza del Duomo. Собеседование . Молодой наглый чел, решив стать крутым гангстером, пришёл к шефу банды. — Тебе придётся сдать экзамен, — сказал главарь: — Сколько будет дважды два? — Четыре. — Шеф быстрым движением выхватил из кармана револьвер — и убил «соискателя». — За что ты его прикончил? — спросил сиплый помощник. — Он слишком много знал, — закуривая, ответил главарь. Стейнбек . Однажды после войны великий американский писатель Стейнбек гулял по Киеву. И до того уморился, что присел отдохнуть на лестницах горисполкома. Мало того, через минуту вовсе уснул. Разбудил его милиционер: мол, мужчина, нехорошо спать под окнами важного заведения. На что Стейнбек жестами и на ужасном русско-английском ответил, дескать, он американский писатель: набирается впечатлений для будущего фолианта об СССР. «Всё равно, товарищ Хемингуэй, — возразил вполне понимающий «инглиш» милиционер: — Лучше вам пройти в гостиницу». — Стейнбек был ошарашен начитанностью обычного советского служаки. Ведь даже в США обыватель абсолютно не знал Хемингуэя!.. Ода редактору . Редактор — тот, кто исправляет чужие мысли, не имея своих. Редактор — человек, который знает, что ему нужно, но не знает, что это такое. Редактор — это специалист, который, плохо зная, что такое хорошо, хорошо знает, что такое плохо. Редактор — сотрудник СМИ, который отделяет зёрна от плевел и отдаёт плевелы в печать. Завтрак . Однажды В. Стасов с Тургеневым завтракали вместе в ресторане. (Стасов любил говорить: «в трактире»). Беседуя о чём-то, они неожиданно сошлись(!) во мнениях. Тургенева это так удивило, что он тут же бешено вскочил из-за стола. Подбежал к открытому окну и крикнул своим очень высоким, почти женским голосом: — Вяжите меня, православные! Тургенев с ума спятил — он согласился со Стасовым!! Ошибка или заблуждение . Роберт де Ниро-старший, кроме того что был прекрасным художником. И, так сказать, не совсем «традиционным» партнёром в браке, — был ещё и, ну… Если не скурпердяем, то повёрнутым на американских странностях — точно. Порой очень затейливых странностях. И не без юмора понятно. Иначе не был бы де Ниро. Однажды в баре он рассказывал друзьям об одном отеле в Канзасе, в котором пришлось жить несколько месяцев. — Представьте себе, что в этом хостеле во всех номерах на стенах висели такие объявления: «Постояльцы, которые ложатся в постель в ботинках, должны вносить дополнительную плату». «Тройной стук в дверь означает, что в отеле совершено убийство». «Азбукой Морзе не пользоваться. Кричите!!» «Запрещается вынимать кирпичи из матрацев». «На случай, если в комнате пойдёт дождь, под кроватями имеются зонтики». «Если в комнате не окажется полотенца, можно пользоваться скатертью». «Ошибка — если вы возьмёте с вешалки чужой шёлковый зонт вместо собственного. Но если вместо собственного шёлкового вы взяли чужой бумажный зонт, — то это заблуждение»… — Почему же вы не съехали оттуда? — спросил один из слушателей. — Это было невозможно, — ответил Роберт. — Дело в том, что отель принадлежал мне… Пикассо vs Твен. Больные люди . — Вы больны, — резюмировал эскулап осмотр и анализы Марка Твена. — Как жить? — ответил Твен. — Не курить. И строжайшая диета. Стакан молока и сухарики — это всё, что вам разрешается съесть за день. — Но милый доктор, почему так мало?! — взмолился Твен. — Больше нельзя. Вы на диете. — Гм-м, — проворчал Твен, нащупывая в кармане трубку. — В таком случае прошу дать мне почтовую марку. — Зачем, — не понял доктор. — Я хочу немного почитать на ночь! * — Вы больны, Пабло,— резюмировал эскулап. — И возможно психически. — Как жить? — ответил Пикассо. — Мало того, — продолжил известнейший французский врач. — Как знаток человеческой анатомии, я утверждаю, что люди на ваших картинах больны тоже. С врачебной точки зрения они вызывают большое сомнение. — Возможно… — задумался Пикассо. — Единственно, в чём я могу вас заверить, доктор, что они будут жить намного дольше, чем ваши пациенты! Афера . Реминисценция, так сказать… Помню, однажды в достославные 90-е цыгане впаривали мне увесистую золотую цепочку за $50: любимое их занятие. С трудом сошлись на тридцати баксах. Цепочка, конечно же, оказалась позолоченным железом — фуфелом, как тогда говорили. Впрочем, как и зелёный полтинник «Ulysses Grant», которым я за неё расплатился. В отличие от двадцати баксов цыганской сдачи, real money. Эрнст . Так вот, слушай. Тс-с-с. Слушай, э-э-э... У меня чувиха есть. У самого́ Эрнста в Останкино работает. Ну там, помощником режиссёра или кем там они у него трудятся, не знаю. Так вот, слушай. Она вчера сказала мне… Ну, типа мы там немного встретились. Пивка с устатку дербанули, не суть. Проснувшись, она мне говорит — слышь типа. Слышу, грю. Слышь типа, грит, — Матильду-то, — грит, в самый Новый год покажут. Чтобы обстановку типа разрядить. Сразу после «Иронии с лёгким паром», поэл? Поэл, — грю. И тут во мне чё-то ёкнуло такое. Я ей ка-а-ак… (Неудобно описывать, с утра-то.) В общем, слышьте, товарищи? Эрнст-то обхитрил всех опять. В натуре-на. И Новый год как всегда испортил. И денег хапанул. И Россию сохранил. Слышь, э-э… Скупердяй . Ференц Лист однажды был приглашён на ужин к одному аристократу. Собралось большое общество, — так как хозяин предупредил, что у него дома будет играть знаменитый пианист. Ужин, поданный гостям, был чрезвычайно скромным и крайне безвкусным. Плохим, в общем. Тем не менее, не успели присутствующие чего-либо поесть, как хозяин громко провозгласил: — А сейчас наш глубокоуважаемый гость нам что-нибудь сыграет из своих произведений. Просим, маэстро! Сконфуженный приёмом композитор сел за рояль, взял несколько фальшивых аккордов и запендюрил что-то типа нашего чижика-пыжика или собачьего вальса. Не знаю, — что там у них в XIX в. было в ходу. До-ре-ми-до-ре-до точно же не было… Цитируя самого себя, в помощь будущим библиографам Фунта . «Самоуничтожение в порывах прозрения и в апоплексическом понимании невозможности изменить что-либо собственноручно». Об А. Вампилове «…Типологически увиливая, избегая тернистых коллизий современности, — кои, не секрет, смерти были подобны». О Евгении Пермяке «Сомнамбулически пребывая в состоянии твёрдой недооценки невозможности компромисса…» О Мамине-Сибиряке «Откуда Камеамео I было знать, что в середине XIX в. его острова станут притчей во языцех в эзопово-семантической полемике меж русской профессурой с имперским правительством, не на шутку напуганным разгоревшимися за границей бунтами!» Об И. Прыжове «Судьба его чрезвычайно окутана противоречиями, одновременно какими-то не совсем ясными, не совсем явными казуальными закономерностями, идущими в разрез с истоками, основами человеческого бытия». О Сухово-Кобылине «Мало того, наши деды грезили об утопии, пусть коммунистической, не суть, но всё-таки об утопии — виртуальной, незримой; правда, основанной отнюдь не на виртуальных вещах, впитанных с молоком матери, книгами, двором и ремнём отца по праздникам, невзирая на господствующий в СССР атеизм: не предай, не убий, не обмани, не укради». О В. Губареве «Ищет метафизический, поливалентный толстовский выход-травести из катавасии проекций кладбищенских галлюцинаций». О Г. Иванове «Странность русского раскаяния в том, что вне зависимости от обстоятельств оно самовлюблённо тешится метафизической диалектикой прошедшего горя как чем-то отвлечённо-привычным, похожим на норму, realem existentiam. Сопоставимым разве что с любовью к матери, родовому гнезду, откуда убёг повзрослевший, но крайне непослушный пройдоха-сын». О Достоевском Четыре вопроса великим . Французского писателя Андре Моруа однажды спросили: — Кто больше изменил ход истории — Цезарь или Наполеон? — С тех пор как существует цивилизация, никто так чудовищно не изменял ход истории, как историки, — ответил Моруа. * Два венских композитора обвинили друг друга в плагиате. Разрешить инцидент пригласили Франца Легара. Он попросил обоих сыграть свои мелодии. Музыканты исполнили. — Ну, кто же обворован? — нервно спросили судью. — Оффенбах, — не задумываясь ответил Легар. * Одна назойливая графоманка спросила у Бернарда Шоу, как лучше писать, чтобы стать знаменитым мировым автором. — Слева направо, — нетерпеливо послышалось в ответ. * Уинстона Черчилля как-то спросили, каким талантом, по его мнению, должен обладать политик. — Он должен уметь предвидеть, что произойдёт завтра. И уметь объяснить, почему это не произошло, — ответил Черчилль, глотнув из пузатого бокала. Обманщик . Друзья создателя фонографа Томаса Эдисона обратили внимание на то, что двери его загородной виллы очень трудно открываются. Каждый раз входящему приходится делать большое усилие. Кое-кто даже ехидно заметил, дескать, великий изобретатель — разработчик телефона и лампочек накаливания — мог бы изобрести что-нибудь для своих неподатливых дверей. Эдисон только усмехался в ответ, виновато разводя руками: мол, сапожник без сапог… Ну не позволит же он себе признаться, что входная группа соединена со специальной помпой так, — что каждый дорогой гость накачивает в цистерны отопления и канализации по 20 литров воды! Рождение человека . У Мопассана есть рассказ «В вагоне». Сюжет. Три дамы-аристократки поручили молодому скромному аббату привезти к ним из Парижа сыновей-школьников. На летние каникулы. Более всего матери боялись потенциальных в дороге соблазнительных фиоритур. Которые могли бы дурно повлиять на нравственность мальчуганов: ну, на то он и Мопассан. Трепету нагнать умеет. Впрочем, и страсти тоже. Как и положено в беллетристике, избежать рискованных впечатлений — impressions! — путешественникам не удалось. Их соседка по вагону вдруг взялась рожать и громко оттого стонать. Она сползла с дивана и, упёршись в него руками, с остановившимся взглядом, с перекошенным лицом, причитала: «— О, боже мой, боже мой! Аббат бросился к ней. — Сударыня… Сударыня, что с вами? Она с трудом прохрипела: — Кажется… Кажется… Я рожаю…» Смущённый аббат приказал воспитанникам глядеть в окно. А сам, засучив рукава рясы, принялся исполнять обязанности акушера… В общем, ребятишки «в окно» насмотрелись, говоря по-простому. У Горького малыш тоже появляется в дороге: рассказ «Рождение человека». В кустах, у моря, молодая баба-орловка «извивалась, как береста на огне, шлёпала руками по земле вокруг себя и, вырывая блёклую траву, всё хотела запихать её в рот себе, осыпала землёю страшное нечеловеческое лицо с одичалыми, налитыми кровью глазами…» Её случайный спутник (автор новеллы — Горький) — единственный человек, который мог оказать помощь. Он сбегал к морю, «засучил рукава, вымыл руки, вернулся и — стал акушером». Рассказ Мопассана, — резюмирует литературное сравнение Маршак-библиограф, — это отличный анекдот. Не только забавный, но и социально острый. В какой-то степени опасный: именно что мотивом натурализма. В свою очередь, рассказ Горького — блистательная поэма. До того реалистичная — читать трудно! И даже мучительно. Пожалуй, во всей мировой литературе — в стихах и прозе — не найти такой торжественно-умилённой радости: «Новый житель земли русской, — пишет Горький, — человек неизвестной судьбы, лёжа на руках у меня, солидно сопел…». Маршак итожит: никогда нового человека не встречали более нежно, приветливо и гордо, чем встретил маленького орловца нежданный прохожий — парень с котомкой за плечами. «— Дай... дай его... — Подождёт. — Дай-ко... И дрожащими, неверными руками расстёгивала кофту на груди. Я помог ей освободить грудь, заготовленную природой на двадцать человек детей, приложил к теплому её телу буйного орловца, он сразу всё понял и замолчал. — Пресвятая, пречистая, — вздрагивая, вздыхала мать и перекатывала растрепанную голову по котомке с боку на бок. И вдруг, тихо крикнув, умолкла, потом снова открылись эти донельзя прекрасные глаза — святые глаза родительницы, синие, они смотрят в синее небо, в них горит и тает благодарная, радостная улыбка; подняв тяжёлую руку, мать медленно крестит себя и ребенка...» На всю дальнейшую жизнь Маршак впитал сердечную горьковскую любовь. Ко всему естественному, светлому, честному. И страстному. Горел костёр под небом Крыма, . Стреляя звёздами во тьму, . А мне смолистый запах дыма . Напомнил Горького в Крыму. . Он слушал буйный шум прибоя . И треск обугленной коры. . И, верно, видел пред собою . Свои походные костры. .
