Псевдоэротика, или Излишество реализма / О романе М. Горького «Мать» :: Литература

Может быть потому, что 16 лет - это время юношеского пробуждения плоти, от романа «Мать» у меня, как ни странно, осталось в первую очередь впечатление какого-то сорванного, невоплощенного эротического ожидания. Горький очень подробно изображает внешность и проявления телесной жизни своих персонажей, но в развитии действия эти материально сгущенные образы не играют никакой роли, вызывая чувство художественной неуместности. Между тем именно в этих телесных образах и заключена, по сути, вся «художественность» произведения, которое в противном случае было бы просто «учебником классовой борьбы пролетариата», «своевременной книгой», как и оценил ее Ленин, в передаче самого Горького.

        Роман держит читателя в подвешенном состоянии: то один интимный намек, то другой, ждешь, когда же начнется нечто пикантное, — а потом оказывается, что это были «пустые хлопоты». Например, мать Пелагея Ниловна приходит на явочную квартиру Николая Ивановича и надолго остается, поскольку ей больше негде жить. Мы знаем, что мать - нестарая еще женщина, около 40 лет, и Николай Иванович еще молодец, выглядит революционным соколом, несмотря на интеллигентскую застенчивость. Никаких радостей в прежней своей жизни мать не знала, вот бы ей теперь, безвременной вдове, и зажить сполна, ничуть не жертвуя привязанностью к сыну-революционеру, а наоборот, - с его же единомышленником, человеком острого ума, пламенной души и высоких общественных идеалов. Все эти предположения о возможности личных взаимоотношений между героями были бы досужим вымыслом оболтуса-десятиклассника, которому приятно за чтением обязательной книги вообразить «что-то этакое»...  Если бы сам Горький, сознательно или бессознательно, не затрагивал эту струну читательского восприятия (далее выделено мною - М. Э.):  «И, как будто отвечая ее желанию, после обеда явился Николай Иванович. Но, когда она увидала его, ею вдруг овладела тревога.... Крепко пожимая ее руку, он поправлял очки и, наклонив свое лицо близко к ней, объяснил ей... Говорил он ласково и озабоченно.... Она слушала дружески заботливый голос, смотрела на него с бледной улыбкой и, не понимая его доказательств, удивлялась чувству ласкового доверия к этому человеку.(…) Когда она легла спать и вспомнила свой день, она удивленно приподняла голову с подушки, оглядываясь.... Она думала о Николае заботливо, чувствовала желание сделать для него все как можно лучше, вложить что-то ласковое, греющее в его жизнь». Однако все это «ласковое и греющее», это крепкое пожатие руки, сближение лиц и т.д. - проходит совершенно мимо сюжета и выполняют роль самоцельных завитушек - «реалистическое рококо».         У классиков реализма - Бальзака и Диккенса, Гоголя и Тургенева - много предметных деталей, в том числе подробностей телесного облика. Но это детали имеют индивидуализирующее  значение, лепят характер персонажа. У Горького персонажи  выступают прежде всего как носители передовых, революционных идей, поэтому телесные различия между ними не играют существенной роли ни в сюжете, ни в проблематике. И то, что Горький задерживает внимание на руках одного, на плечах другого, на груди или спине третьего - это дань реализму в таком идейном контексте, который совершенно его обессмысливает.

Вот мать и сын остаются вдвоем: «Она слушала его со страхом и жадно. Глаза сына горели красиво и светло... — Какие радости ты знала? — спрашивал он. — Чем ты можешь помянуть прожитое? ...Ей было сладко видеть, что его голубые глаза, всегда серьезные и строгие, теперь горели так мягко и ласково... Он взял ее руку и крепко стиснул в своих. Ее потрясло слово «мать», сказанное им с горячей силой, и это пожатие руки, новое и странное... И, обняв его крепкое, стройное тело ласкающим теплым взглядом, заговорила торопливо и тихо…» У М. Горького вышла почти тургеневская сцена, с этим «странным пожатием» и «горячей силой», с «он» и она» и разгорающейся между ними трудной страстью. Только погрубее, чем у Тургенева, а главное, «он» и «она» — сын и мать, так что перед нами как будто начало инцеста, тем более, что Павел недавно прогнал отца, взмахнув молотком — то ли орудием пролетариата, то ли символом Эдипова комплекса. [1]     Тела у Горького описаны так тщательно, что все время кажется: вот-вот начнется раздевание, какое-то физическое действие, - но этого-то как раз не происходит. Такова вообще загадка материализма, который все время выпячивает материю, но решительно не знает, что с ней делать. Ведь главное совершается в мире идей, общественных отношений, и  все эти груди, бока, шеи, плечи болтаются ненужными довесками вокруг идейного стержня. Не описать их нельзя, потому что иначе - какое же  художество, какой реализм?! И вот Горький соединяет политические идеи с шеями и боками, которые должны служить индивидуализации: Рыбин дышит вот так-то, у матери грудь вздымается так-то, Людмила схватила сигарету вот такими-то пальцами, - множество изобразительных деталей, которые рассыпаются и не запоминаются, потому что нет скрепляющего их человеческого характера: только идеи, классовые типы.  Свои самые знаменитые слова о революции мать произносит, положив Людмиле руку на грудь: «Когда дверь закрылась за ним [доктором], Людмила подошла к матери, беззвучно смеясь…. Мать положила руку на грудь ей и, тихонько толкая ее, говорила почти шепотом и точно сама созерцая то, о чем говорит: - Миром идут дети! ...Идут лучшие сердца, честного ума люди, наступают неуклонно на все злое, идут, топчут ложь крепкими ногами.... Новое солнце зажгем, говорил мне один, и - зажгут! Соединим разбитые сердца все в одно - соединят!» Прекрасно, горячо, сердечно! Но почему эти зажигательные слова, волновавшие не одно поколение советских людей, мать произносит с рукой на груди Людмилы и при этом куда-то тихонько толкает ее? Если представить эту сцену и ее продолжение с выключенным звуком, без слов, то явно перед нами разворачивается нечто лесбийское — бурная коллизия женских страстей: «Она отшатнулась от Людмилы, утомленная волнением, и села, тяжело дыша. Людмила тоже отошла, бесшумно, осторожно, точно боясь разрушить что-то. Она гибко двигалась по комнате, смотрела перед собой глубоким взглядом матовых глаз и стала как будто еще выше, прямее, тоньше. (...) Людмила быстро обернулась, взглянула на нее как бы в испуге и торопливо заговорила, протянув руки к матери, точно желая остановить нечто. (...) Мать чувствовала, что Людмила охлаждает ее радость своей сдержанностью, и у нее вдруг возникло упрямое желание перелить в эту суровую душу огонь свой, зажечь ее, - пусть она тоже звучит согласно строю сердца, полного радостью. Она взяла руки Людмилы, крепко стиснула их... Она добилась, чего хотела, – лицо Людмилы удивленно вспыхнуло, дрожали губы... Мать крепко обняла ее…» Перечитываю — и кажется, что попал на страницу какого-то эротического романа. Для чего все эти жесты, все эти подталкивания, стискивания, рукопожатия и грудопожатия? Высокие речи о революции — какое отношение они имеют к гибким движениям, дрожащим губам и тяжелому дыханию двух женщин? Горький так и не позволяет нам это понять. Он хочет облечь революционную идею некоей художественной плотью, чтобы идея не выпирала, как скелет из тощего тела; но эти детали никак не срастаются с идеей и вызывают либо недоумение, либо насмешку. Такова участь социалистического реализма в первом же его «основополагающем» произведении: социализм в нем никак не срастается с реализмом, что и было подтверждено всей дальнейшей историей этого метода, быстро превратившегося в пародию на себя. Примечания: . 1. Подробнее о фрейдистских подтекстах у Горького и во всей советской литературе, прославляющей овладение человеком матери-земли и проникновение в ее недра, см. Михаил Эпштейн. Эдипов комплекс советской цивилизации. «Новый мир», 2006, 1.