Начало войны глазами американца, отдыхавшего в 1941 году в Сочи

Взгляд иностранца на Россию часто любопытен – особенно, когда речь идет о поворотных событиях отечественной истории. 22 июня 1941 года один американский журналист оказался не в Москве, а в провинциальном Сочи. О том, что он там увидел, и как добирался до столицы –  в материале «Йода».

Американский журналист Генри Кэссиди работал шефом бюро агентства Associated Press в Москве с 1940 по 1944 годы. До этого у него был опыт освещения вторжения Германии во Францию через линию Мажино. Несмотря на сложную политическую обстановку и ситуацию на границе СССР и Германии в июне 1941 года, он улетел отдыхать в Сочи, где и встретил войну.

Генри с женой Мартой Он был единственным журналистом в этом южном провинциальном городе. Пока остальные корреспонденты передавали первую информацию из Москвы, Кэссиди пришлось добираться обратно в столицу. Зато первая же его статья прогремела в западных СМИ — она выбивалась из ряда похожих заметок. А в 1943 году вышла книга журналиста «Moscow dateline» о его жизни в России и событиях Второй Мировой — «Йод» переводит главу из этой книги.

день начала войны Это был прекрасный день, согретый солнцем, свежо вымытый дождем, после бури накануне. Черное море оживленно разбивалось о волнорез и отправляло свои быстрые воды через бетонную дорожку. Война шла уже несколько часов, но у меня не было ее предчувствия. Я сидел на холме над пляжем и смотрел на волны. Утром мне пришла телеграмма из Москвы: «Plane immediately» («Самолет немедленно»). Лениво я подумал о личной или рабочей причине . Витт Хэнкок, мой предшественник в Москве, планировал ехать домой через столицу, в случае отзыва из Турции. В этом случае я хотел вернуться в Москву для встречи с ним. Я решил, что это и было поводом для телеграммы. Но, конечно, никуда не спешил — во всяком случае, ни одного самолета из Сочи до завтрашнего дня не было. Причина же телеграммы на самом деле оказалась рабочей, а Витт Хэнкок вместо возвращения домой был отправлен в Индию и Батавию (прим. — ныне Джакарта), а затем потерялся на острове Ява.

Сочинский санаторий «Эпрон», 1940 год

• Фото: pastvu.com

Когда я брел от пляжа через сад, то увидел толпу, собравшуюся в передней части отеля. Говорил ровный безэмоциональный голос. Это был Молотов. Он произнес: «Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города. [...] Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Аудитория слушала его в тишине, сначала от изумления, а потом в гробовом осознании. Одна или две женщины отошли и тихо плакали. Но большинство стояло словно в трансе: будто они смирились с ужасной новостью. Я направился наверх в свою комнату и, когда проходил мимо горничной на лестнице, она ахнула: «Они напали на нас!»

Москва может быть сравнена с землей за одну бомбардировку

Я чувствовал себя хуже, чем русские: находиться вдали от своего поста, когда начиналась величайшая история из всех. Мне вспоминались все ужасные прогнозы, которые слышал о России: война будет длиться от трех недель до трех месяцев... немцы могут дойти до Москвы за пять дней... сама Москва может быть сравнена с землей за одну бомбардировку. Так я могу вообще никогда туда больше не попасть. Оставшуюся часть дня я провел в ожидании того, что ко мне так и не дошло. Я запросил телефонный звонок в Москву в четыре часа дня. Он так и не дошел. Я попросил мужчину принести билеты на завтрашний самолет в девять вечера. Он так и пришел. Потом мне сказали, что все самолеты были приземлены. Я был на мели, на другом конце России, без дорог между мною и Москвой. Единственный путь — поезд. Последний поезд на Москву в тот день уже ушел.

Санаторий химиков в Сочи, 1941 год

• Фото: pastvu.com

Единственный, кого я не ожидал, все же появился. Это был посетитель. Он постучался в дверь, когда я лежал раздетый на веранде, загорая в последний раз и больше всего желая уехать в Москву. Надев халат, я пустил его. Молча он начал обшаривать комнату. Его напарник бдительно стоял в двери. Я понял, что это были полицейские в штатском, и ничего не сказал. Мой посетитель, рослый, молодой, но уже с лысиной, четко выискивал, пока наконец возбужденно не спросил: — Где это? — Что «это»? — спросил я. — Эта камера. «Оу», — сказал я, вспоминая свой визит в полицейский участок из-за съемки накануне (прим. — журналиста отправили к «полицейским» из-за подозрительного фотографирования статуи), и достал из ящика стола Soviet FED (прим. — фотокамера ФЭД), похожую на Leica. Молодой человек вскрыл ее, засветил на солнце пленку, а потом резко спросил. — Где другая? — Что «другая»? — Пленка. — Больше ничего нет, — сказал я, что было правдой. — Должно быть, — произнес он и возобновил поиски. — Я американец, вы знаете, не немец, — добавил я каким мог мягким голосом, не желая никаких неприятностей.

Немецкая аэрофотосъемка Адлера, 1941 год

Молодой человек кивнул, но продолжил смотреть. Через несколько минут он начал верить, что нет другой пленки. Посоветовавшись с коллегой у двери, отдал честь и ушел. Ответив на приветствие как мог, я пошел обратно на солнце, чтобы поразмышлять. Я решил, что этот визит был хорошим знаком. Если в городе был один иностранец, который делал снимки без разрешения за день до начала войны, то это было бы хорошей идеей — найти у него пленку, по крайней мере, если не арестовать его. Другое событие, произошедшее в тот день — телеграмма, которую менеджер отеля попросил открыть. Она была на английском и адресовалась в «Интурист» города Сочи. Так как это туристическое агентство для иностранцев уже там не находилось, а я был единственным иностранцем в городе и говорил на английском, вероятно, телеграмма была для меня. Но на самом деле, она предназначалась для Эрскин Колдуэлл и его жены, Маргарет Бурк-Уайт, которые находились в соседнем городе Сухум. Послана от посла Штейнгардта в Москве. Он сообщал им, что советует всем американцам срочно покинуть СССР, если у них нет веских причин остаться. Это не делало мои перспективы лучше. Накал рос в течение дня, вокруг отеля слышались перебранки. Но вместе со всем этим было чувство решимости, даже энтузиазма. Строевые песни гремели из динамиков, эхо их раздавалось в горах. Слушая повторы речи Молотова и последующие новости, толпа становилась все больше и больше. Иногда люди ликовали и хлопали. В ту ночь светомаскировка была введена в действие поразительно быстро и эффективно. Синие лампочки вставлены в фонари, темные шторы закрывали окна, горничная принесла свечу в мою комнату.

Второй день войны Следующим утром я проснулся после неспокойного сна и вскочил с постели, чтобы начать работать над получением билета на поезд до Москвы. Понимал, что в начале войны есть большой наплыв людей, которые хотят уехать домой, монополия на мобилизацию, переполненные трассы, поэтому нужно поторопиться. Первая новость была плохой — работники отеля позвонили на вокзал и узнали, что билетов на сегодня нет. Я отправился на вокзал с носильщиком багажа. Он проскользнул в железнодорожный офис и вернулся с известием, что, возможно, завтра билеты будут. Затем я сам вошел в офис и выразительно на плохом русском сказал офицеру в форме Красной армии, что являюсь американским корреспондентом и должен был вернуться самолетом, но поскольку самолета нет, то мне нужен билет на поезд. Показав свой пропуск иностранного комиссариата, заявил, что с этим документом, думаю, могу сесть на поезд сегодня. Офицер кивнул и сказал: «Вы можете».

По улицам шли отряды солдат в гражданской одежде. Дома становились бастионами. Солдаты садились в грузовики. Город пустел, в нем оставались лишь женщины и дети.

Казалось бы, все. Оставив носильщика на вокзале, наполняющемся взволнованной толпой, я пошел обратно в отель на завтрак. Попутно зашел в маленькое почтовое отделение и отправил в Москву телеграмму о том, что в пути. По улицам шли отряды солдат в гражданской одежде. Дома становились бастионами. Солдаты садились в грузовики. Город пустел, в нем оставались лишь женщины и дети. Я не мог помочь, но сравнивал происходящее с ситуацией во Франции, которую видел меньше, чем год назад. Не было никакой суеты, беженцев на дорогах. Отсутствовал массовый эмоциональный кризис: война нервов так и не дошла до этих невозмутимых людей. Если русский народ проиграет, то не из-за нервов. По дороге в отель я спросил человека, что было в утренних радионовостях. «Мы атакуем», — ответил он. Возвращение в отель снова шокировало меня. Носильщик позвонил и сказал, что несмотря на мой разговор, билет не продадут. Вновь возник призрачный шанс остаться в Сочи и, вероятно, через южную границу быть эвакуированным в Иран или Турцию, в то время как все потрясшие мир новости появлялись на севере. Поэтому я оплатил свой счет, собрал вещи и под знойным солнцем поплелся обратно на вокзал. Толпы стояли вокруг вокзала, обнесенного бесформенной массой вещей, завернутых в чехлы. На газонах сидели женщины с оживленными детьми. На тротуарах длинной очередью к кассам стояли солдаты. Вокруг них — морские офицеры в белой форме и армейские офицеры в хаки. Это была осада.

Если русский народ проиграет, то не из-за нервов

Офис, в котором я был утром, закрылся, но на его двери висело объявление о том, что офицер дежурит на погрузке мобилизованных войск. Я стал его ждать вместе с несколькими мужчинами. Вскоре дверь открылась и солдаты, часть которых была в штатском, выстроились. Я наблюдал, как они выкладывали на стол мобилизационные карты, объявляя их назначение — «Ростов», «Воронеж», «Москва» — и получая билеты. Когда подошла моя очередь, я положил пропуск иностранного комиссариата на стол и сказал «Москва», затаив дыхание. Тот самый офицер, с которым я общался утром, посмотрел вверх, усмехнулся и сказал «Ну ладно» — русский эквивалент «Okay». Взяв билет, я бросился в поезд, стоявший на путях. Поскольку все мои путешествия по СССР проходили в самолетах или в автомобилях, раньше я никогда не был в русских поездах. Это стало жестким посвящением в тайны русских железных дорог. Шесть человек уже стояли в купе на четыре койки, в которое у меня был билет: двое мужчин среднего возраста, две женщины — по-видимому, их жены — и двое молодых мужчин. «Ооо, вот еще один из наших», — захохотала женщина. Зная, что это не ошибка, а мое купе, я бросил сумки и пошел обратно на перрон, оставив попутчиков распределять четыре койки на семь человек.

Самолеты ПС-84 перед войной обслуживали внутренние линии СССР

Снаружи носильщик предложил пойти на поиски хлеба, но я отказался отойти от драгоценного поезда. Через некоторое время он вернулся со стаканом розовой содовой воды, но без хлеба — все было раскуплено вокзальной толпой. Как только село солнце, поезд тронулся без предупреждения с помощью свистка или колокола. Длинный, тяжело груженный поезд медленно стучал по хрупкому одноколейному пути по берегу Черного моря в тени великих снежных кавказских гор. Стоя в проходе, я истово молился, чтобы он достучал до Москвы. Станция за станцией мы останавливались, чтобы принять новых пассажиров. Большинство из них были крепкими, загорелыми горцами, державшими в одной руке винтовку, а в другой — хлеб. Они шли на войну с ухмылкой, помахивая небольшим группам провожающих родственников и друзей. За ними на сельских станциях прямо на земле сидели музыканты, игравшие на гармошках. В городах люди садились в поезд под военную музыку, гремевшую из динамиков на деревянных платформах. Везде они шли бодро. В фиолетовых сумерках поезд выехал из предгорий Кавказа и побережья Черного моря, уже обнесенного колючей проволокой и патрулированного вооруженными людьми, и начал набирать скорость. Пора было ложиться спать. В купе меня ждали шесть сожителей, сидевших на нижних койках.

«Вы идите туда», — сказал мужчина среднего возраста, указывая на верхнюю левую койку. Я залез туда, снял верхнюю одежду, нырнул под одеяло и скатился вплотную к стене. Было интересно, сколько еще человек будут спать в этом месте, едва ли достаточно большом для одного. Ухабы и хихиканья снизу, погасший свет, но я все еще оставался один в постели. Тот же мужчина похлопал меня по плечу и сказал: «Вы останетесь один». Повернувшись, я заметил, что он был вместе с женой на нижней койке, другая пара взяла вторую нижнюю полку, а двое молодых людей — соседнюю верхнюю. «Это демократия», — заметил мужчина.

Дни в поезде к Москве Утром на первой остановке я, как смущенный новичок, дождался выхода попутчиков из купе, чтобы одеться. Пассажиры собрались вокруг счастливчика, нашедшего утреннюю газету. Он читал сводки от 23 июня: «...направляя главные свои усилия на Шяуляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском, Рава-Русском и Бродском направлениях... На Белостокском и Брестском направлениях после ожесточённых боев противнику удалось потеснить наши части прикрытия и занять Кольно, Ломжу и Брест...» — Наша территория? — кто-то недоверчиво спросил. — Конечно, наша территория. Большой парадокс первого периода войны в том, что пока русские ожидали остановки противника на границе или отбрасывания на его территорию, остальной мир предполагал быстрое шествие немцев. Обе стороны были разочарованы. Красная армия, из-за которой русские жертвовали многими жизненными удобствами на протяжении 20 лет и которую считали способной стоять против всего капиталистического мира, не смогла задержать немцев на границе.

После выхода книги её отрывки печатали в газетах — «St. Petersburg Times», 7 августа 1943 года

Пассажиры искали пищу. Для меня было неприятным удивлением, что в поезде не было ресторана — до Москвы несколько дней пути, я должен получить еду. В то же время приятным сюрпризом стало, что поезд катился вперед с красотой, как будто не было войны. В течение двух дней он пыхтел через засеянные поля Северного Кавказа, топкие берега Азовского моря, за которым как мираж росли башни Таганрога, к донскому городу Ростов. Мимо по-прежнему работающих заводов Донецкого бассейна, он катился к черноземной Воронежской области, шел через Курск, Орел и Тулу.

Пассажиры собрались вокруг счастливчика, нашедшего утреннюю газету

К концу второго дня мой немолодой приятель по купе сжалился над моей неопытностью: привел к голове очереди и купил прекрасный бутерброд с икрой и томатами. Но я не чувствовал голода — единственным желанием было добраться до Москвы. К ночи второго дня пассажиры зашевелились — поезд приближался к Москве. Но если город бомбят, мы не сможем до него добраться, а если введен комендантский час — выйти с платформы. Тихо, почти украдкой поезд катился по пригородам на Курский вокзал. Мы приехали по расписанию мирного времени. В Москве случилась самая неожиданная вещь — вообще ничего. На платформе никаких ограничений: каждый пассажир может взять сумку и пройти через голубую подсветку вокзала на тротуар, есть даже такси. Я позвонил ассистенту. Чудо — шофер Павел не был мобилизован, у него был бензин. Он приехал за мной.

В Москве случилась самая неожиданная вещь — вообще ничего.

Вернулся на работу: в офисе было так же аккуратно, как и всегда. На следующее утро я написал статью о мобилизации в провинции: «По моему впечатлению, Советы сделали очень гладкий старт». Потом мой материал распространился по американским газетам, цитаты были даже в японской прессе — первая оптимистическая история отличалась от монотонных негативных прогнозов. «Иван спокойно идет на войну», — гласили заголовки на первых полосах. Из книги «Moscow dateline, 1941-1943». Автор Henry C. Cassidy. Бостон, Houghton Mifflin, 1943 год.

Также на «Йод» о Великой Отечественной войне: Как Москва встречала 22 июня Культурные объекты, разрушенные войной Московское метро во время войны