Крымская одиссея Ильи Эренбурга: от революции до эмиграции

Ужасный год, который всем нам дорог

Так назвал свою крымскую одиссею Илья Эренбург

Ты должен приехать ко мне

Мальчик из хорошей семьи неожиданно для всех окунулся с головой в революцию 1905 года. Репрессии последовали незамедлительно: Илью исключили из гимназии и упекли за решётку. Отец добился освобождения под денежный залог и от греха подальше отправил непутёвого отпрыска за границу. Думали, на учёбу в Германию, но упрямец вновь пошёл против течения.

К 1910 году «плохо причёсанный юноша» стал своим среди художников и литераторов – завсегдатаев кафешек на Монпарнасе. С интересом приглядывались к нему и в «русской колонии». Илья быстро подружился с Максом Волошиным. Будущий гений Коктебеля вспоминал: «По вечерам мы всегда встречались с Эренбургом и иногда просиживали в маленьком кафе до рассвета, читая стихи».

Максимилиан Александрович магнетически воздействовал на младшего собрата по творчеству, исподволь напитывая его духом Крыма. Только этим можно объяснить фразу в письме, которое Эренбург, никогда не бывавший в Крыму, адресовал из Парижа Волошину: «Отправились в горы на несколько дней. Было хорошо, пахло чабрецом и мятой, напоминало мне плоскогорье Чатыр-Дага».

«Окна с закрытыми ставнями»

Эренбург вернулся в Россию летом 1917 года. Монархии более не существовало, истерзанную войной страну сотрясали кризисы – политический, экономический, социальный. В надежде переждать трудное время в Крым потянулись жители столиц. В Ялту приехала мать Ильи. «Я нашёл её сильно постаревшей, – рассказывает он. – Кашляла, куталась в пуховый платок и боялась выстрелов. Стреляли часто».

Несмотря на столь суровые обстоятельства, поэт намеревался навестить своего друга и наставника в Коктебеле. В октябре «русский европеец» переступил порог волошинского дома. «Войдя в его мастерскую, я вспомнил Париж: та же царевна Таиах, полки с книгами, предпочтительно французскими. Мы подолгу беседовали». Пытаясь осмыслить ситуацию, Волошин рассуждал о стихии, об эриниях – античных богинях проклятья и кары, о мятежном протопопе Аввакуме. «Но глаза его напоминали окна с закрытыми ставнями», – подчёркивает Эренбург.

А вскоре произошёл Октябрьский переворот. «Большевики неистовствуют», – пишет из Москвы Илья. Макс отвечает: «Да – мы в аду».

L'amour ? trois

Ад продолжился еврейскими погромами, особенно жестокими в крупных городах. «Я решил пробраться в Коктебель, к Волошину; его дом казался мне убежищем», – вспоминает Эренбург. В дальнюю дорогу он отправился не один: Илью сопровождали молодая жена Люба и близкая подруга Ядвига.

Стремясь абстрагироваться от ужасов Гражданской войны, обобщить приобретённый во Франции опыт и заодно разжиться деньгами, вольный литератор читает по дороге лекции «Искусство и Европа завтрашнего дня».

На излёте 1919 года с большими трудностями («замерзали, горели, тонули») изгнанники добрались до обетованной земли. В мемуарах «Люди, годы, жизнь» ярко отражён психологизм ситуации: «Глаза у Макса были, как всегда, приветливые и далёкие. Он заговорил о судьбе России, о предсказаниях пророка Иезекииля. Пришла мать Волошина, оборвала его: «Люди голодные, им не до твоих историй». И поставила на стол сковородку с картошкой».

Гости начали приноравливаться к условиям: собирали выброшенные морем обломки деревьев, чтобы топить печь, покупали у крестьян продукты, готовили немудрёную пищу. При этом Эренбург продолжал писать стихи и под потрескивание дров читал их собравшимся в этом ковчеге.

Он герой удалой

В начале 1920 года на полуострове в очередной раз поменялась власть, но поэт не обращает внимания на эти несуразицы: он завершает работу над циклом «Ночи в Крыму», выступает с чтением стихов и докладом «Новая эра и искусство» в феодосийском литературно-артистическом кружке, участвует в альманахе «Ковчег».

По весне нашлось занятие не только для души, но и для кармана: Эренбург организовал творческий лагерь для коктебельских детей, добился финансирования, разработал программу. Ребята занимались с удовольствием: подвижные игры сменялись чтением, инсценировки – лепкой из глины. Особенно удачными получились персонажи сказки Чуковского «Крокодил».

Солнышко уже пригревало, а поскольку на летнюю одежду тратиться не хотелось, экстравагантный Илья нарядился... в стильную пижаму цвета хаки, когда-то купленную в Париже. Правда после того как собака разорвала штанины в клочья, их пришлось укоротить. Вид у педагога-новатора стал очень колоритным: «Волосы торчали, как у дикобраза, сутулая спина, легкомысленные штанишки и босые ноги».

Быт или не быт?

Витавший в доме дух творчества был настолько силён, что споры временами переходили грани дозволенного. Самолюбивого Макса изрядно задевало, что Илья пренебрежительно отзывается о его акварелях и не хвалит его стихи.

Невольно подлила масла в огонь и мать Волошина. На Елене Оттобальдовне висел тяжкий груз ведения хозяйства, и она вполне справедливо требовала от гостей соблюдения элементарного порядка. Когда они опять не убрали с террасы посуду (а в посёлке участились кражи), «Пра» тихонько унесла её. Разини получили выволочку, столовые приборы вернулись на место, но воспитательный момент возымел обратный эффект. Уязвлённые Эренбурги немедленно покинули дом.

Донельзя расстроенный Макс написал Илье: «Я тебя принял и полюбил со всеми колючими, резкими и нетерпимыми сторонами твоего характера и не изменю моего отношения. Моя дружба выражалась только реальными действиями и услугами, когда ты в них нуждался. Когда наваждение пройдёт, ты найдёшь во мне прежнюю любовь».

Примирению способствовали суровые житейские обстоятельства: заболела сыпняком Люба, и хозяева, презрев опасность заразиться, прилагали действенные усилия для её выздоровления.

Безбытье необжитых будней

Верный языку символов, поэт подчёркивает: «Со дня моего приезда в Коктебель меня ждал главный собеседник – тот Сфинкс, что задал мне в Москве загадки, но не получил ответа».

Девять месяцев житейских невзгод в сочетании с бешеной тягой к творчеству помогли Эренбургу многое переосмыслить: «Зима. Безлюдь. Очухался. Впервые удалось задуматься над тем, что же совершилось: я не могу уехать из России, не поняв, что здесь происходит».

Ответом Сфинксу стали 18 стихотворений «Ночи в Крыму», созданные в продрогшем Коктебеле, измученном кровавой междоусобицей. «Сквозь апокалиптические видения пророческих ожиданий прорастают простые и ясные побеги жизни», – подводит итог новому этапу в жизни друга мудрый Волошин. Перелом в воззрениях на Гражданскую войну, запечатлённый в строфах, предопределил в значительной степени дальнейший путь Эренбурга. Осенью 1920 года он уехал из белогвардейского Крыма в большевистскую Москву – навстречу неизвестности, но в полной уверенности в своей правоте.

Исполнил веленья судьбы

Провидение даровало Илье Григорьевичу долгую и бурную жизнь. Дважды эмигрант стал автором крылатого выражения «Увидеть Париж и умереть». «Злейший враг Германии» первым ввёл в публицистику словосочетание «День Победы»: священная фраза впервые прозвучала 12 декабря 1941 года, в начале контрнаступления под Москвой, в статье «Судьба Победы».

После войны публицист работал над «Чёрной книгой» – собирал документы о планомерном уничтожении гитлеровцами еврейского населения СССР. Большой раздел сборника составляют очерки, написанные лично Эренбургом на крымском материале. Обнародованные факты фигурировали на Нюрнбергском процессе.

Образное название важнейшей эпохе отечественной истории дала повесть «Оттепель». Её идеи получили развитие в мемуарной прозе «Люди, годы, жизнь»: Библия творческой интеллигенции вернула из забвения великих крымчан – Максимилиана Волошина, Осипа Мандельштама, Марину Цветаеву и фактически заново познакомила с ними советского читателя.

Иван КОВАЛЕНКО, крымовед