Нина Ивановна Гаген-Торн. Репрессированная этнография

Нина Ивановна Гаген-Торн — ученый, писатель, поэт

Жить — для меня значит что-то сделать,
вложить себя в поток человеческой культуры.

 

 

(Н.И. Гаген-Торн)

И.Ю.ГАГЕН-ТОРН

Нина Ивановна Гаген-Торн (1900 — 1986), плоть от плоти питерской служилой интеллигенции, этнограф, мыслитель, поэт,
литератор — женщина незаурядного ума, воли, характера, да и
внешности тоже — прожила долгую, трудную, но яркую жизнь.

«Этнограф, что называется, милостью Божьей, — пишет о ней
А.М.Решетов, — хотя, пожалуй, не было такой области человече-
ских знаний, культуры, которые бы не заинтересовали ее по-
настоящему, глубоко и серьезно»¹.

Все ее ипостаси — грани одного кристалла, рассматривать
лишь одну какую-нибудь — делать объемное плоским. Она была
сильным и смелым человеком, смелым физически и духовно.
Помню, еще в детстве она внушала мне, что самая большая сме-
лость — это смелость мысли. И этой смелостью она обладала
вполне. Что бы ни составляло предмет ее размышлений, ее со-
ображения всегда были новыми и часто неожиданными. Она пи-
сала, что ее старший друг и учитель — писатель, поэт и теоретик
символизма Борис Николаевич Бугаев (Андрей Белый) умел по-
казывать мир разными гранями, играя им, как гранями кристал-
ла, показывая Неведомое. Такой же многогранностью, но иначе
направленной, обладала и она. Очень многое из впервые выска-
занного ею кажется сейчас общеизвестным, автор забыт. Но то-
гда это казалось новым и воспринималось с осторожностью, ес-
ли вообще воспринималось.

Такой человек просто не мог не попасть в лагеря. И она была
там дважды, оба срока по пять лет (первый пересидела — полу-
чилось шесть), да вдобавок ссылка на Енисей после второго срока.

Родилась Нина Ивановна в Петербурге. Выписка из церков-
ной книги за 1901 г. «церкви Смоленския Божия Матери, что
при Императорской Военно-Медицинской Академии», храня-
© Г. Ю. Гаген-Торн, 1999
щаяся в моем архиве, гласит: «Декабря 2-го рождена, а Февраля
3-го крещена Нина. Звание, имя и фамилия родителей: асси-
стент хирургической клиники, надворный советник Иоанн Эду-
ардович Гаген-Торн и законная жена его Вера Александровна,
он лютеранского, а она православного вероисповедания, оба
первым браком».

Предки Нины Ивановны, начиная с прадеда, шведского дво-
рянина Дэвида Гаген-Торна, бежавшего в Россию после какой-
то дуэльной истории, почти все были медиками или военными
инженерами. Российское дворянство имели хотя бы в силу своих
чинов: надворный советник, статский советник, тайный, дейст-
вительный тайный. В ежегодных справочниках «Весь Петербург»
их встречается много: дед Нины Ивановны кронштадтский «од-
ноногий доктор» Эдуард Давыдович и все многочисленные дя-
ди — семья была большой. В справочнике за 1917 г. значится и
Иван Эдуардович Гаген-Торн, действительный тайный советник,
профессор Военно-медицинской академии, заведующий хирур-
гической клиникой барона Виллие, консультирующий хирург
Крестовоздвиженской общины и Управления железных дорог.

Нина выросла на берегу Финского залива. С младенческих
лет ее семья каждое лето проводила в лоцманском селении Ле-
бяжье, в двадцати верстах от Ораниенбаума, один год (1906) — в
Куоккале, а с 1910 г. — в Приморском Хуторе (ныне часть по-
селка Большая Ижора). Старый деревянный дачный дом стоит
до сих пор. Здесь прошли детство и юность Нины. Она залезала
на сосны в дюнах, ездила верхом, ходила в море на байдарке, к
ужасу теток, старших сестер отца, пытавшихся опекать семью
младшего брата. И закалка этой вольной мальчишеской жизни,
крепкое физическое и нравственное здоровье очень помогли ей в
дальнейшем, в ее трудной судьбе. «Для меня детство встает из за 

почти не чувствовалось жизни...»².

паха сосен, вереска, солоноватой воды Финского залива, — писала она. — В городе для меня 

С родителями.

Еще в детстве Нина Ивановна близко познакомилась с жиз-
нью и бытом ингерманландской деревни: в километре от При-
морского Хутора была финская деревня Сагомилье, а рядом, на
другом берегу речки, ижорская деревня Большая Ижора с церко-
вью и начальной школой. Ижорцы — православные, говорят по-
русски, а сагомильцы — лютеране, говорят по-фински. Отец
Нины Ивановны всегда бесплатно лечил крестьян обеих дере-
вень, а в экстренных случаях ездил по вызову в деревню.
И очень часто его сопровождала Нина — «ассистентик мой бу-
дущий». Семью хорошо знали в округе. Не случайно одна из
первых печатных работ Нины Ивановны посвящена описанию
бабьего праздника у ижор³.

Были и поездки с родителями за границу: Италия, Швейца-
рия, Германия, Франция. На о. Капри посетили Максима Горь-
кого (сохранились воспоминания о детских впечатлениях от этой
поездки, но больше всего запомнился не сам Горький, а жившая
у него полуручная ворона).

А в городе была гимназия. «Сначала либеральнейшая, с от-
тенком демократизма гимназия Стоюниной, — вспоминает Нина
Ивановна. — Ходили все девочки в голубых сатиновых халатах и
легких тапочках, которые оставались в гимназии. Преподавали
великолепные учителя: Н.О.Лосский, муж дочери Марии Нико-
лаевны Стоюниной, читал в VIII классе логику, а Ив.Ив.Лак-
рин — психологию. Стоюнинки гордились своей гимназией и
своей свободой общения. Детей не стесняли»⁴.

Затем семья переехала на Бассейную улицу, в «кадетскую
крепость», как называли эти кооперативные дома, где жила
обеспеченная профессорская интеллигенция. Иван Эдуардович
стал к этому времени профессором Военно-медицинской акаде-
мии, а дочь была переведена в гимназию княгини Оболенской,
менее либеральную, но не менее серьезную педагогически. Как
свидетельствует сама Нина Ивановна, в гимназические годы за-
кладывалось то, что «стало потом фундаментом моей молодости,
ее трудностью и ее силой. Пожалуй, это было чувство свободной
уверенности в себе, в праве быть самим собой и идти своим пу-
тем, обязательно раскрывающим впереди горизонты»⁵.

Зимой 1916 — 1917 гг. среди учащихся возник свой союз — Ор-
ганизация средних учебных заведений — ОСУЗ. И хотя ОСУЗ,
как вспоминает писатель Лев Успенский, «вполне закономерно
оказался мыльным пузырем, организацией липовой, игрушеч-
ной, временной, не намного пережившей Временное правитель-
ство»⁶, роль его в личной жизни членов Управы оказалась чрез-
вычайной. В Управу этого союза и вошла Нина. А на следующий
год, когда восьмиклассники окончили школу и ушли, «осенью
была избрана вторая Управа ОСУЗа... Председательницей новой
Управы оказалась белокурая, голубоглазая, решительная Ни-
на Г., дочка известного военного хирурга... Девушка решитель-
ная и категоричная в суждениях, быстрая если не "на руку", то
на словесное воздействие на управцев, да к тому же обладавшая
весьма на них влиявшей внешностью, Нина Г. тогда напоминала
то ли персонаж из скандинавских саг и преданий — юную кайсу,
то ли этакую григовскую Сольвейг»⁷.

Еще немного об ОСУЗе. По словам того же Успенского,
Управа первого созыва пыталась стоять на чисто академической
платформе: «Мы учащиеся. Чтобы разобраться в политических
задачах, нам надо прежде всего закончить образование.

Это 

единственное, чем мы можем принести пользу народу». Второй
созыв Управы был значительно левее. Политической платформы
не было, впоследствии некоторые осузовцы стали левыми эсера-
ми, некоторые — большевиками, а кое-кто и кадетами⁸.

Возвращаюсь к записям Нины Ивановны: «Сложнее и труд-
нее у интеллигентских подростков, сплошь интеллигентских,
даже рафинированно интеллигентских, проходил этот переход от
Старого мира в мир Неведомый. О, конечно, мы с радостью рас-
таптывали Старый мир, мы были уверены, что будем создавать
социализм. Но создавать на парламентский манер, своими ин-
теллигентскими руками... Я усердно топила... печь в каком-то
холодном классе, где была наша база, и "входила в контакт с
организацией учителей". Они были растеряны, старые и глубоко
деликатные в своих проявлениях интеллигенты... А мы не были
растеряны: мы наслаждались стремительностью шторма и орга-
низованностью своих выступлений. Мы не вполне знали, за что
следует бороться, но были восхищены своей организацией, пра-
вом выпускать газету "Свободная школа", своей шестнадцати-
летней взрослостью» .

Наряду с общественными были духовные интересы. Предре-
волюционной зимой 1916 — 1917 гг. Нина увлеклась философией
Владимира Соловьева. Произошло это так: «Отец мой, как по-
лагалось просвещенному медику и кадету, был атеистом. А я, по
исконной традиции русской культуры, довольно рано стала ис-
кать выхода в антитезу. Это — обычное явление русской культу-
ры: "отцы и дети". Но, воспитанная в атеизме семьи, уже к две-
надцати годам я к церкви относилась скептически, а к Закону
Божьему, преподаваемому в гимназии, тем более. В нашем клас-
се было просто плохим тоном всерьез относиться к урокам Зако-
на Божьего. Не помню, в шестом или седьмом классе появился у
нас новый законоучитель отец Иоанн Егоров. Он знал, конечно,
об отношении к его предмету... Трудно, вероятно, приходилось
отцу Иоанну. На кого опереться? И верно, был он не только об-
разованный, но и неглупый, не склонный к рутине человек. Не
знаю уж как, но он все же сумел найти подход и однажды, не
без труда преодолевая вежливый, но явный скептицизм, начал
рассказывать нам о работе Владимира Соловьева "Три разгово-
ра"... Он так пересказал нам эти "Три разговора", что мы сидели,
затаив дыхание, забыв все, видя только блистательные образы
"доктора Паули" и "белого, как свечка, отца Иоанна". Батюшка
назвал нам и имя автора — Владимир Сергеевич Соловьев, про-
фессор университета»¹⁰.

Вскоре с визитом пришла пациентка Ивана Эдуардовича и,
узнав, что Нина интересуется Владимиром Соловьевым, подари-
ла к Рождеству собрание сочинений этого философа. «Я набро-
силась на "Три разговора". И — вступила в неведомый мир. Бес-
сознательно, бунтарски мне был неприемлем отцовский позити-
визм, не устраивали предлагаемые мне услужливо Бокль или
Спенсер и... разговоры достопочтенного Петра Бернгардовича
Струве, бывавшего у нас дома»¹¹.

Затем наступило увлечение Блоком. «Летом 1916 года Виталий
Бианки дал мне томик Блока, а его старший брат, Анатолий Би-
анки, — нелегальные брошюры. Блок был, безусловно, важнее и
интереснее. И он сразу, еще бессознательно, был угадан в сия-
нии Соловьева»¹².

Весной 1918 г. школа была окончена, и осенью Нина посту-
пила в Университет, на отделение общественных наук. «...Мне
казалось самым насущным, — вспоминает она, — начать с изу-
чения развития общественных форм, социологии, с изучения
марксизма. Все это не было еще обязательным, никто не застав-
лял нас изучать Карла Маркса, и Ленин еще не считался Рим-
ским папой новой религии... С.И.Солнцев читал нам курс про-
исхождения классового общества, В.В.Светловский вел семинар
по родовому обществу. Я посещала этот семинар. Он хранил еще
старые традиции семинарских занятий... Топилась большая из-
разцовая печь, и служитель, бритый старик в потертом вицмун-
дире, вносил огромный медный самовар и расставлял стаканы...
Медленно умирала старая, налаженная университетская жизнь»¹³.

Центр университетской жизни переместился в общежитие.
Оно отапливалось дровами, добытыми в ночных набегах на бар-
жи и заборы Васильевского острова. Бывшие осузовцы посели-
лись коммуной в общежитии. В больших угловых комнатах чи-
тались лекции, в остальных жили студенты. В кухне вечером
вдоль плиты выстраивались ряды чернильниц и маленьких буты-
лочек с фитильками и колбочками сверху. Это называлось
«лампион».

«Лыжи были самым удобным сообщением в городе: трамваи
не могли пробиться через снежные сугробы, а о других способах
сообщения просто забыли... Изредка с грохотом пролетали гру-
зовики. По строго правительственным нуждам»¹⁴.

Но были лекции и концерты, о чем объявляли наклеенные на
тумбах и заколоченных витринах афиши. И полуголодные сту-
денты стайками бегали на них. В конце 1919 г. возникла Воль-
фила — Вольно-философская ассоциация (вначале — академия),
открытая для всех желающих. Там читали лекции, делали докла-
ды, вели семинары известные деятели науки и культуры — ма-
тематик Чебышев, художник Петров-Водкин, Блок, Андрей Бе-
лый и многие, многие другие. Наткнувшись случайно на афишу,
объявлявшую о лекции Андрея Белого, Нина пошла на нее и
стала непременной участницей всех его лекций и семинаров.

«Как передать впечатление от Андрея Белого? — свидетель-

ствует она. — Первое впечатление: движения очень стройного
тела в темной одежде. Движения говорят так же выразительно,
как и слова. Они полны ритма. Аудитория самозабвенно слушает
ворожбу»¹⁵. Нина стала ученицей Андрея Белого. Ученичество
перешло в дружеские отношения, продолжавшиеся до самой
смерти Андрея Белого.

Интерес к философии не пропал. Нина Ивановна участвует в
философском семинаре профессора Э.Л.Радлова, обычно прохо-
дившем в здании Публичной библиотеки, где он был директо-
ром. Единственная девушка из десятка студентов — участников
семинара, она интенсивно штудировала сочинения Владимира
Соловьева, «Критику чистого разума» Канта. Нина Ивановна не
раз вспоминала неповторимую атмосферу этого семинара, на ко-
тором дискуссии перемежались воспоминаниями Радлова, бли-
ставшими «то строгостью философских формулировок, то ис-
крами соловьевского юмора». «Не было места молчанию, — до-
бавляет она, — каждый торопился вступить в это царство. Я, за-
хлебываясь азартом, ныряла туда»¹⁶.

А в общежитии, в той коммуне, к которой принадлежала Ни-
на, процветал «Снарк». Так, по Джеку Лондону, называлось по-
лушуточно-полусерьезно студенческое общество, кружок-ко-
рабль, плавающий «по земле, под землей, по воде, в воздухе и
безвоздушном пространстве». Велся судовой журнал, куда запи-
сывалась тема «путешествия», и «дежурный рулевой» вел ко-
рабль — ставились вполне серьезные доклады о последних дос-
тижениях науки в той области, которой занимался «рулевой»:
генетике, этнографии Японии, строении Земли, теории относи-
тельности. Были вопросы, дискуссия, а затем шуточная интер-
претация услышанного, дурачества и чтение стихов до утра. Че-
рез две-три недели подготавливался новый доклад.

К началу НЭПа коммуна распалась. Был голод. Нина уехала
на дачу, в Ижору, возделывала огород, вела документацию в ар-
тели рыбаков и преподавала в Большеижорской начальной шко-
ле, о чем сохранились архивные справки.

Зимой следующего, 1920/21 г., вернулась в Университет. То-
гда и пришла в этнографию. Но слово ей самой: «В двадцатые
годы посещение лекций в Ленинградском университете было
свободным: если лектор пользовался успехом, его лекции посе-
щали и студенты чужих факультетов. Ходили слушать блестящие
выступления профессора Тарле, эстетическую философию про-
фессора Карсавина, иногда историки дерзали ходить на биоло-
гический факультет, слушать профессора Ухтомского... Я учи-
лась на экономическом отделении ФОНа (Факультет обществен-
ных наук). Проштудировав в семинаре "Происхождение семьи,
частной собственности и государства" Энгельса, ознакомившись
с Морганом, решила слушать курс введения в этнографию. Чи-
тал его профессор Л.Я.Штернберг. Нашла аудиторию, вошла.
Аудитория была полна. Заняв все скамьи, студенты сидели,
шумно переговариваясь, но сразу же смолкли, когда на кафедру
взошел профессор.

Худой, как бы обугленный внутренним горением, старик раз-
ложил кипы исписанных карточек и поднял глаза. Минуту при-
стально смотрел на нас сквозь очки, потом начал говорить:

— Многие совершенно не представляют себе, что без этно-
графии, без ее данных, классификации и обобщений нет и не
может быть науки о человечестве, его культуре, пространстве и
времени. Проще говоря, невозможна ни наука, которая именует-
ся историей, ни такая дисциплина, как социология... Величай-
шая заслуга этнографии в том именно, что она впервые устано-
вила конкретное представление о человечестве в целом. Это она,
если можно так выразиться, впервые сделала перекличку всех
народов планеты...

Он наклонился к своей картотеке, чтобы привести цитаты,
доказывающие его мысль. Близко поднося их к очкам, читал,
покашливал, перебирая листочки. Он не был оратором, слегка
заикался. Слушать его было нелегко, записывать — также.

Я удивилась: что привело сюда всех этих студентов? Почему
они слушали, не отрываясь, напряженную и деловитую речь
Штернберга? И вскоре поняла, что перед нами — не академиче-
ская лекция, а дело жизни этого человека. В этнографию он
вкладывал всю свою волю и страсть. Это ощущалось всеми и не

17

могло не зажигать... » .

Несколько лекций — и начинающий экономист Нина Га-
ген-Торн стала убежденным этнографом. Учителями были
Л.Я.Штернберг, В.Г.Богораз, Д.К.Зеленин. Прежде всего Штерн-
берг. Его памяти посвятила она одну из немногих изданных при
жизни книг¹⁸, его портрет висит в кабинете ее старого ижор-
ского дома. Штернберг учил: «За историю обычно принимали
отрезок в 4 — 5 тысяч лет, относящийся к народам Европы и Сре-
диземноморья. Другие народы считались неполноценными, ди-
карями... Дикарей нет! У всех есть своя культура, достойная
внимания и уважения. Каждый народ что-нибудь дает для чело-
вечества»¹⁹. Он считал, что нельзя изучать какой-либо народ на-
скоком, по расспросным данным, тем более через переводчика.
Этнограф должен войти в его быт, прожить среди народа, как
делали это он сам и Богораз. А его десять заповедей этнографа
не потеряли своей актуальности и спустя десятилетия:

«1. Этнография — венец всех гуманитарных наук, ибо она
изучает всесторонне все народы, все человечество в его прошлом
и настоящем.

2. Не делай себе кумира из своего народа, своей религии, сво-
ей культуры. Знай, что все люди потенциально равны: несть ни
эллина, ни иудея, ни белого, ни цветного. Кто знает один на-
род — не знает ни одного, кто знает одну религию, одну культу-
ру — не знает ни одной.

1. Не профанируй науки, не оскверняй этнографию карье-
   ризмом: настоящим этнографом может быть только тот, кто пи-
   тает энтузиазм к науке, любовь к человечеству и человеку.
2. Шесть дней работай, а седьмой — подводи итоги. Помни
   свой долг перед общественностью и наукой.
3. Почитай великих предшественников, учителей в научной
   и общественной жизни, дабы и тебя чтили по заслугам твоим.
4. Не убивай науки фальсификацией фактов, поверхностны-
   ми, неточными наблюдениями, скороспелыми выводами.
5. Не изменяй раз избранной специальности — этнографии.
   Кто раз вступил на путь этнографии, не должен сойти с него.

8.  Не чини плагиатов.

1. Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего,
   на другие народы, на их характер, обычаи, нравы и т. д. Люби
   ближнего больше самого себя.

10.  Не навязывай насильно исследуемому народу своей куль-
туры: подходи к нему бережно и осторожно, с любовью и вни-
манием, на какой бы ступени культуры он ни стоял, и он сам
будет стремиться подняться до уровня высших культур»²⁰.

В.Г.Богораз — как и Штернберг, ссыльный народоволец —
этнограф, журналист, писатель, привез в Петербург из сибир-
ской ссылки кроме научного (трехтомная монография по чукчам
на английском языке) еще и литературный груз: очерки, расска-
зы, стихи, роман и неуемную жажду деятельности. Богораз читал
лекции и вел активнейшую научно-организационную работу, в
частности организовывая экспедиции и практику студентов. Ни-
на Ивановна вспоминает: «Он входил в аудиторию, круглый, как
шар, волоча за собой полосатый большой мешок вместо портфе-
ля... Голубые глаза его задорно сверкали. Он вел лекцию-беседу,
перемежая научные выводы рассказами, от которых зал грохотал
смехом... На семинаре, предлагая сделать доклад, говорил: "Не
забывайте, что нельзя рассчитывать на память, она подменяет
факты. Каждый факт имеет законные 25% лжи. Но старайтесь,
чтобы не больше..."»²¹.

Богораз и Штернберг интересовались не только занятиями
студентов, но и их жизнью: помогали найти работу нуждавшим-
ся, принимали горячее участие в бедах и радостях общежития,
вплоть до отправки больных студентов в какой-нибудь район,
где можно было подлечиться — за собственные, профессорские,
деньги.

Д.К.Зеленин «входил в аудиторию гладко выбритый, в белых
туфлях... Поклонившись, приступал к изложению плана лекции.
Он любил, чтобы лекции были четко записаны студентами...
Д.К.Зеленин возвышался на кафедре в непоколебимой академи-
ческой твердости. Он требовал ее и от студентов. Юмор и ро-
мантику вытеснил планированный труд... Дмитрий Константи-
нович предложил студентам проштудировать литературу и начать
самостоятельно работать с первоисточниками в архиве Геогра-
фического общества... Месяцы проводил студент над изучением
архивов. Дмитрий Константинович периодически просматривал
сделанное, давал советы и... предоставлял полную свободу выво-
дов... "Науке разногласия полезны, даже необходимы, — говорил
он. — Этим движется научная мысль"»²².

Нина с головой ушла в этнографию. С 1922 г. начались ее
первые экспедиции. Начались с поездки на русский Север, к
поморам. Собственно говоря, это была еще не настоящая прак-
тика — первая проба пера, сбор материалов из жадности ко все-
му незнаемому, неуемного любопытства к миру и к людям, его
населяющим. Поработав на Мурмане, узнала, что у одного ста-
рика старообрядца есть старинные рукописные книги. Но оказа-
лось, что старик уехал к дочери на Чердынь. Одна, без денег,
поехала туда, но выяснилось, что старик недавно умер, а из его
бумаг мальчишки сделали змеев.

Последующие экспедиционные выезды были уже началом мно-
голетней серьезной работы по этнографии народов Поволжья.

К 1924 г. экзамены и зачеты, сданные студенткой Гаген-Торн
по индивидуальному плану (тогда еще существовали такие воль-
ности), ближе всего подходили к программе экономического от-
деления Факультета общественных наук, и ей предложили полу-
чить диплом об окончании этого факультета. Начинались стро-
гости. Диплом был получен. Занятия этнографией продолжались.
В 1926 г. вышла из печати ее первая научная работа, рассказы-
вающая о свадьбе в Моршанском уезде Тамбовской губернии²³,

и, почти одновременно, книжечка стихов для детей .

В 1923 г. Нина Ивановна вышла замуж за бывшего осузовца
Юрия Шейнманна, впоследствии ставшего крупным геологом,
доктором наук, заслуженным деятелем науки. В 1925 г. у Нины
Ивановны родилась одна дочь, в 1928 г. — вторая. Еще будучи
студенткой, она работает лектором Губполитпросвета. В моем
метрическом свидетельстве, выданном в 1925 г., записано:
«Отец — студент, мать — лектор».

В 1926 г. по предложению Д.К.Зеленина она поступает в ас-

пирантуру ИЛЯЗВ (Научно-исследовательский институт сравни-
тельной истории литератур и языков Запада и Востока) по
фольклористике и учится там с 1927 по 1930 г. В ее бумагах со-
хранилась справка из архива Академии наук о плане семинара по
материальной культуре народностей Поволжья 30 декабря 1929 г.
с подписью Д.К.Зеленина.

В эти же годы она состояла младшим научным сотрудником
ГАИМК, где под руководством П.П.Ефименко принимала уча-
стие в Средне-Волжской экспедиции²⁵. К этому времени отно-
сятся ее публикации о работе в Чувашской республике²⁶ и уже
упоминавшаяся о бабьем празднике у ижор²⁷.

В 1930 — 1932 гг. семья жила в Иркутске, куда Геолком напра-
вил ее мужа Ю.М.Шейнманна. Нина Ивановна работала в Об-
ществе изучения производительных сил Восточной Сибири и

28

секретарем научно-исследовательского съезда этого региона .
Судя по сохранившимся письмам, была крайне недовольна ме-
лочностью и провинциализмом обстановки. В это время тяжело
заболел и вскоре умер отец Нины Ивановны, хирург, главврач,
схвативший крупозное воспаление легких при пожаре в больни-
це. Нина Ивановна уехала в Ленинград, затем туда же вызвала
детей. Семья распалась по взаимному согласию супругов в соот-
ветствии с воззрениями на брак, имевшими тогда хождение сре-
ди молодой советской интеллигенции.

В 1931 — 1932 гг. она преподает географию, русский и остяц-
кий языки в Институте народов Севера. А.М.Решетов деликатно
пишет, что потом она была отчислена, как оставшаяся без пору-
чений на следующий год²⁹. У меня сохранились ее неопублико-
ванные записки совсем о другом, но там есть такие строки:
«Я искренне верила, что выдумка Богораза создать в Ленинграде
Институт народов Севера и загнать в него наиболее передовую
молодежь из малых народов Севера, чтобы они стали "вожаками
в культурном росте своего народа", поистине благая затея. Их
надо было завести в Ленинград, надо было обучать, и ошибка
заключалась в том, что это обучение шло недостаточно проду-
манно, мало считаясь с их особенностями... Людей из отдален-
ных районов Сибири, из жизни тайги и лесного воздуха привез-
ли в большой город. Закрыли в общежитие, устроенное в Алек-
сандро-Невской лавре... заставили сидеть на уроках 6 часов.
Кормили питаньем абсолютно непривычным: кашами, картош-
кой, щами с очень малым количеством мяса. Они с огромным
трудом привыкали к этому режиму и безвылазному сиденью на
уроках. Я пыталась доказывать, что это невероятно жестоко, но
Ян Петрович Кошкин (этнограф все-таки!) считал это естест-
венным процессом. Шли заболевания, отсеивался "неизбежный
процент слабосильных". Когда начинали харкать кровью или
нервно заболевали — их отправляли обратно... » Эти строки на-
писаны спустя сорок лет. Даже учитывая богоразовские «неиз-
бежные 25% лжи», чувствуется накал разногласий! А я отлично
помню этих северных студентов, очень милых парней. «Нина,
твои эскимосы пришли!» — возглас бабушки и мамино возму-
щенное: «Не эскимосы, остяки!» Как они радовались нашим
двум лайкам!

Уход из Института был неизбежен. С ноября 1932 г. Нина
Ивановна — научный сотрудник Института по изучению наро-
дов СССР АН СССР, а после создания на его базе Института
антропологии и этнографии (ИАЭ) СССР она становится науч-
ным сотрудником этого нового академического этнографиче-
ского учреждения. Здесь Нине Ивановне поручили работу в эт-
нографической секции Института, в частности в группе матери-
ального производства, назначили секретарем редакции справоч-
ника «Народы СССР», а с ноября 1933 г. перевели в отдел Сиби-
ри и Северной Европы для научного описания коллекций отде-
ла. Одновременно заведующий кабинетом Сибири В.Г.Богораз
поручил ей составление библиографии по остякам³⁰.

В тридцатые годы Нина Ивановна много и интенсивно рабо-
тает: занимается орнаментом, магией цвета, оберегами, шама-
низмом, собирает большой материал по материальной культуре
народов Поволжья. Печатается. Самая серьезная из работ этого
периода — «Магическое значение волос и головных уборов в
свадебных обрядах Восточной Европы»³¹, вошедшая впоследст-
вии в ее кандидатскую диссертацию. Опубликована статья по
методике изучения одежды³². Как считает А.М.Решетов, это
«классические работы, не потерявшие своего значения и в наши

33

дни» .

На время отошло юношеское увлечение поэзией. Было только
несколько настоящих, глубинных встреч с Андреем Белым, когда
Нина Ивановна рассказывала ему о магическом значении цвета
и орнамента, что не могло не заинтересовать собеседника, зани-
мавшегося орнаментом в студенческие годы. Состоялся интерес-
ный для обоих разговор о шаманстве. Рассказ о камлании сибир-
ских шаманов был воспринят Андреем Белым как антропософ-
ский путь в иные миры³⁴. Последняя встреча была незадолго до
его смерти, в сентябре 1933 г. Они гуляли по Ново-Девичьему
кладбищу, посетили могилы Соловьевых, и Белый рассказывал о
них и о своей юности. А затем — похороны Андрея Белого. Его
памяти Нина Ивановна посвятила впервые публикуемое стихо-
творение, которое хранится в моем архиве:

Умер. Положили на дроги,
Долго везли мостовыми...
Сожгли... И немногие
Помнят самое имя.
А был он такой, что Вселенную
В тонкой держал ладони...
Травы над ним смиренные
Спины зеленые клонят.

К 1936 г. была в основном написана кандидатская диссерта-
ция. В нее вошли упоминавшиеся ранее работы и работы по-
следних лет.

«В мае 1934 г. она заключила с Институтом договор на подго-
товку работы "Эволюция женской одежды Восточной Европы"
(15 а.л.), в апреле 1936 г. — на подготовку другой монографии —
"Бессермяне" (5 а.л.)... В период 1 апреля 1934 — 15 марта 1935 г.
[Нина Ивановна] — секретарь журнала "Советская этнография".
Ее активность проявлялась... на всех участках научно-исследо-
вательской, музейной, научно-организационной работы. Ее под-
держивал директор Института Н.М.Маторин, ведущие ученые
В.Г.Богораз, Д.К.Зеленин, Е.Г.Кагаров и др. Сегодня можно,
обозревая ее деятельность в первой половине 30-х гг., с уверен-
ностью говорить о Н.И.Гаген-Торн как об исключительно пер-
спективном, самобытном этнографе», — пишет A.M.Решетов³⁵.

Взлет идет стремительно. Задумано много. Больше всего ее
интересуют бессермяне — вероятные остатки Великого Булгара.
Хочется подтвердить это предположение фактическим материа-
лом, нащупать связь с народом Болгарии. В апреле 1936 г. она
пишет заявление в дирекцию Института: «Специально работая
по вопросам этногенеза народов Поволжья, частью чего является
моя работа "Очерк истории развития женской одежды Повол-
жья", на которую мною и заключен договор с ИАЭ, я просила
бы дать мне возможность продолжить эту работу. Одним из наи-
более темных и неисследованных вопросов в этнографии По-
волжья является изучение бессермян. Между тем вопрос о про-
исхождении бессермян и их культуры может служить одним из
ключей в вопросе этногенеза всех народов Поволжья. Ввиду
этого я просила бы дать мне возможность поехать летом 1936 г.
на один-два месяца к бессермянам и заключить со мной дого-
вор на монографическую работу по бессермянам». Ее просьбу
поддержал заведующий кабинетом Европы проф. Е.Г.Кагаров:
«С научной точки зрения командировка т. Гаген-Торн в Повол-
жье для полевой работы представляется весьма желательной»³⁶.

Командировка состоялась. Нина Ивановна выехала в Повол-
жье. И сразу по возвращении — арест. «Надо сказать, что шел
октябрь 1936 года, я только что вернулась из экспедиции и еще
не представляла себе массовости, грандиозности этого явле-
ния, — вспоминает Нина Ивановна. — Больше удивляла бес-
смысленность пребывания в камере... Может быть, было чувство
некоторого удовлетворения даже: с меня снимается ответствен-
ность за происходящее. Я уже не могу публично протестовать
против глупости, против злобы. Ведь я была в Поволжье и виде-
ла хлеб, который нельзя есть человеку. А его ели целые деревни.

Потому что мне, как каждому этнографу, близко соприкасающе-
муся с жизнью деревни, была ясна безмерность человеческих
страданий, при помощи которых вводилась коллективизация, но
совсем не было ясно — неужели необходимо так вводить коллек-
тивизацию: путем насилия, калеча жизни сотен тысяч раскула-
ченных, путем произвола, лжи и ненависти? Я не могла с этим

37

согласиться» .

«Эра массовых репрессий только еще разгоралась, охваты-
вая все новые слои населения, — продолжает она эту тему. —
В 1929 — 1930 годах шли коллективизация и раскулачивание. Час-
то кулаками оказывались те, кто за 10 лет до этого, в 1918 году,
был бедняком, сумел воспользоваться выданными государством
землей и скотом, отобранным у помещиков, во время НЭПа за-
вел крепкое, прогрессивно организованное хозяйство. Такие хо-
зяйства в то время одобрялись и поощрялись! Но вскоре период
НЭПа кончился. Началась эра коллективизации. Люди, имевшие
крепкое хозяйство, пошли в ссылку как кулаки. Этот процесс
охватил деревню. Горожане почти не знали о нем или не замеча-
ли его. Потом, в 1932 — 1934 годах, начались аресты в городе, но
арестовывали в основном "бывших людей", организовывались
процессы "вредителей". Их разоблачали, они давали против себя
показания, уходили в лагеря, если не были расстреляны. Город-
ская масса не представляла себе, что аресты могут коснуться и
их. 1936 год охватил арестами уже все слои поголовно, прежде
всего — партийцев. Это продолжало казаться многим каким-то
недоразумением. Даже те, кто попал в тюрьму, долго считали это
индивидуальным недоразумением, ошибкой. К осени 1936 года
опасность осознала, пожалуй, только беспартийная верхушка
интеллигенции. Она вступала в тюремные двери с грустным соз-
нанием: выход отсюда вряд ли возможен. Человек брал с собой
чемоданчик, прощался с семьей, хорошо зная, что это — на годы,

В камере на Шпалерной встретилась Нина Ивановна с той,
что стала ближайшим другом на многие годы — астрономом Ве-
рой Федоровной Газе. Оказалось, что они даже встречались
раньше, на заседаниях Вольфилы. А теперь спали рядом, а днем
«сидя с ногами на нашей кровати, как на плоту, плыли в про-
шлое, четко примечая, чтобы нигде и ни в чем не сместилось у
нас сознание. Перебирали нити в ткани культуры, которую зна-
ли... Вера Федоровна помнила наизусть почти всего "Онегина",
всего "Демона"... И отходили от камеры бреды...»³⁹.

Допросы, карцер, опять допросы. Следователь требовал рас-
сказать о контрреволюционной деятельности Н.М.Маторина.
«Но ведь я ничего не знаю об этом. Маторин — член партии и
директор института, я — рядовой научный сотрудник, беспар-
тийная. С какой стати он будет говорить со мной о чем бы то ни

_г                                   40

было, кроме научных тем» .

Она не подписала ни одного обвинения. Были бесконечные
допросы, пытка бессонницей... А.М.Решетов добыл архивную
справку из следственного дела. Она гласит, что, «будучи контр-
революционно настроенной, призывала к активной борьбе с
ВКПб, указывая на необходимость террористических актов про-
тив руководителей ВКПб, и в первую очередь против Сталина.
Вела активную контрреволюционную деятельность, направлен-
ную против партийного влияния в области этнографии, с целью
отрыва советской этнографии от изучения нового социалистиче-
ского быта народов СССР. Среди сотрудников Института вела
антисоветские разговоры, распуская провокационную клевету о
понижении материального благосостояния научных работников
в СССР, т. е. в преступлении, предусмотренном статьями 58 — 10,
11 УК РСФСР»⁴¹.

25 мая 1937 г. Нина Ивановна была осуждена Особым сове-
щанием при НКВД СССР на пять лет лагерей. Этап был труден
и мучителен. «Был июль. Жара. Крыша столыпинского вагона
накалилась, и мы лежали на нарах, как пирожки в печке»⁴². Лю-
ди просили и требовали воды. Объявили голодовку, заставили
съехать с загаженной остановки. Этап длил